Богом данный. Дьяволу принадлежащий.

Дьявол существует. Он представляется потрясающе красивым мужчиной, альфой среднего возраста, статного и великолепного. Дьявол существует. Он запечатан. Дьявол существует. Разгневанный, злобный и способный на воле сравнять мир с одной лишь пылинкой. Дьявол существует. И некоторые его могут почувствовать. Хоть и запечатанный, хоть и в невидимых ведьминских оковах, но он есть и влияние его никто не отменял. Дьявол существует. И во дворе их поместья по ночам ветер воет так громко, что стёкла бьются. Дьявол существует. Он зол и его боятся. Их род вот уже семьсот лет сдерживает истинную тьму. И Сокджин это знает, понимает и принимает. Всех детей дома воспитывают сильными, воистину сильными, теми, кто сумеет сдержать его в себе. Дети должны быть хладнокровными, способными противостоять ненависти, злости и желанию. Они воспитаны во всей строгости, они все были рождены лишь для того, чтобы защитить мир от его пришествия. Сокджин знает, понимает и принимает. И Божество существует. Вовсе не доброе, не доброжелательное. И оно помогло ведьмам рода сковать его в цепи. Помогло запечатать в сознании первого колдуна, что решился пойти против тьмы. Божество существует. Оно даровало ведьмам невиданную доселе силу, способную противостоять ему. Оно прошептало то, что Сокджин ненавидит всем сердцем. Ребёнок, однажды рождённый, будет принадлежать ему. Не как сосуд, не как друг, не как подопечный. Этот ребёнок не будет сдерживать дьявола, как все его предки. Этот ребёнок родится, и дьявол встанет на колени. Этот ребёнок будет принадлежать тьме, точно так же, как и истинные принадлежат друг другу. Сокджин знает, понимает и не принимает.

✧⋄⋆⋅⋆⋄✧⋄⋆⋅⋆⋄✧

— Ты не посмеешь, — его голос эхом разносится по комнате, но Сокджин внимания не обращает. Лишь пялится на фотографию чужого омеги, что совсем скоро должен спасти его дитя. — Ты не посмеешь. — Закрой рот, — шепчет, продолжая сверлить взглядом незнакомые черты лица. Он в комнате физически один. Но их трое: сам Сокджин, сидящий в мягком кресле, Чонгук, стоящий позади, нависающий жуткой тенью, и их, Сокджина и Намджуна, ребёнок, что должен появиться на свет совсем скоро. Ким уже не боится. Привык к чужому присутствию с самого детства, знает, что на данный момент является тем, кто дьявола сдерживает. Знает, что дьявол ему сделать ничего не может, поэтому отвечает так, как хочет: с грубостью, ненавистью, отвращением и жгучим отчаянием. — Он мой, Сокджин, — слышит всё также за собой, но и не думает оборачиваться. Там, позади, великолепный мерзавец, — Сокджин его видит каждый день, и он устал. Едва научившись понимать происходящее в детстве, омега научился и видеть дьявола, что по пятам за ним следует, ни на шаг не отстаёт, разговаривает, не замолкая, но Сокджин привык. Папа, дедушка, весь род ему твердил, что это его обязанность. Быть тем, кто всю жизнь будет сдерживать тьму, быть тем, кто всю жизнь будет с ней бороться. — Нет, Чонгук, — головой отрицательно мотает, едва сдерживаясь от того, чтобы фотографию в руках не разорвать в клочья. Но это единственный выход для него, как для любящего родителя. Совсем скоро роды, а сразу после них малыша тут же вырвут из его рук и увезут так далеко, как только смогут. А в руках фото некого Пак Чимина, который возьмёт его сына на воспитание, который станет ему папой и заменит его, Сокджина. И Сокджин понимает, но принять такую горькую правду не получается никак. В комнате становится невыносимо холодно, единственный источник света — лампа — начинает мигать и вот-вот лопнет, как и окна, которые ветер нещадно избивает. — Ты не имеешь права злиться, Чонгук, — а глаза чуть ли не прожигают лицо того, кто его ребёнка себе заберёт. — Я спасаю своего сына от тебя. И дом не выдерживает: все окна поместья в эту же секунду, в которую омега это произносит, разбиваются, а свет, освещающий комнату, пропадает. Всё погружается во мрак, но никто понять не хочет, что в душе Кима и так слишком темно и холодно. — Ребёнок в твоём чреве, Сокджин, мой, — голос дьявола настолько громок, что омеге хочется зажать уши руками, лишь бы не слышать слова, что правдивы, но сердце кромсают без ножа. — Он принадлежит мне. И ты не сумеешь меня остановить. Весь твой блядский род меня сдерживал целых семьсот лет, но не сейчас. Как только дитя родится, я его заберу. И ни ты, ни твой муж, ни все твои предки, что духами здесь живут и мозолят мне глаза, меня не остановите, — Сокджин слышит торопливые шаги мужа, который, почувствовав неладное, несётся в их спальню, но прямо перед носом Намджуна дверь захлопывается невидимой силой. — Только посмей нас разлучить, Сокджин, и я клянусь тебе, и ты духом станешь.

✧⋄⋆⋅⋆⋄✧⋄⋆⋅⋆⋄✧

Печать рушится, они оба это чувствуют. Чонгук стоит над кроватью, наблюдает за тем, как Сокджин, воя, борется с ним изо всех сил, но оба знают, что силы у того на пределе. Тело омеги и так измучено наступившими родами, так и дьявол рвётся наружу. Вместе со своим омегой, что вот-вот родится на свет. В комнате постоянно мигает свет, а двери балкона распахиваются, ударяясь о стены с такой силой, что грохот оглушает всех присутствующих. — Давай, Сокджин! Ты справишься! — у Ким Намджуна едва слёзы на лицо не выступают. Он крепко сжимает руку мужа, стараясь поддерживать так, как только может, но и этого мало. — Держи его, Сокджин! Не дай ему освободиться, ну же! Чонгук усмехается самому себе, и видит, с какой ненавистью на него смотрит омега. Тот, что рос на его глазах, тот, что в детстве постоянно из любопытства к нему подходил, задавал глупые вопросы, хихикал над серьёзными ответами дьявола, а потом убегал вприпрыжку. — Я не отдам его тебе, Чонгук, — рычит сквозь боль, чувствует, как его разрывают изнутри, и ведь непонятно кто: родной сын или сам дьявол, что, насмехаясь, стоит рядом с кроватью. Чонгука никто, кроме Сокджина, не видит. Но и Намджун, и все врачи, поклявшиеся в верности роду, понимают, что тьма здесь. — Ты справишься, милый, Юнги почти здесь! — Намджун подбадривает как только может, но у самого руки трясутся. Альфа видит, в каком состоянии муж, видит, как шея любимого от разрыва печати краснеет, и злится, потому что ничего не может. — Чонгук нашего сына не получит! — рычит злостно, смотрит в сторону, туда, где, как он думает, и стоит дьявол. — Передай своему мужу, что я в другой стороне, и пусть не позорится лишними криками. — Закрой рот! Закрой рот! — Сокджин рыдает, отдаёт большую часть сил, чтобы сдерживать силу Чонгука, но чувствует, что у него не выходит. По клятве Божества сразу же после рождения Юнги Чонгук освободится. Вся сила, веками сдерживаемая их семьей, выльется цунами наружу, и мир не спасётся — Сокджин уверен. Омега плачет, воет от безысходности, дышит судорожно и борется с Чонгуком. Старается сковать чужую силу так, как никто в их роду доселе не делал. Но он сделает. Ради своего сына он Чонгука в эти минуты сдержит, а дальше сможет снова запечатать и сдержать. — Я не отдам тебе его, я клянусь, я не отдам, — проговаривает тихо, но все в комнате слышат и поражаются силой человека, что так в открытую угрожает тому, кого весь магический мир так боится. Когда раздаётся громкий крик наконец родившегося Ким Юнги, все замирают. Даже Чонгук, желающий наконец выйти из заточения, останавливается на месте, затаивает дыхание, смотрит на младенца, крепко прижавшего руки к груди, и кричащего так громко и так надрывисто, что у мужчины сердце, которого по идее нет, замирает, а после начинает биться так, что уши закладывает. В комнате вмиг перестаёт бить ветер, свет наконец успокаивается и больше не мигает. У Чонгука расширяются глаза, а руки начинают трястись — он не может отойти ни на шаг от кровати. Маленький Юнги кричит, плачет, он в крови и, наверное, уже замёрз, оттого мужчина резко оборачивается и одним взглядом захлопывает двери балкона, лишь бы ветер не пробрался в спальню и не коснулся маленького тела. Когда раздаётся громкий крик наконец родившегося Ким Юнги, все замирают. Но не Сокджин. Омега, даже на сына ни разу не взглянув, вытягивает руку в сторону дьявола и тут же сжимает ладонь в кулак, напрягаясь всем телом. Он кричит истошно, так, как не кричал, пока рожал своего первенца, он вкладывает в крик всю свою боль от потери ребёнка, которого только что породил на свет. Боль от того, что его прямо сейчас заберут, а он даже не сможет его подержать, даже не сможет покормить, а ведь наверняка его Юнги голодный. Малыша бы прижать ласково к груди, нежно провести пальцами по голове, покормить бы, вдохнуть бы его запах. Сокджин будет об этом мечтать всю оставшуюся жизнь. — Уносите его, ну же! — кричит сквозь слёзы, не смотрит на плачущего сына, но отпечатывает в сознании каждый его звук, каждое кряхтение, каждый надрывный плач. Сокджин чувствует, как Намджун подрывается с места, чувствует, как врачи, бережно прижимающие Юнги и быстро оборачивающие его в полотенце, передают в руки мужу. Слышит, как альфа подбегает к врачам, и думает. Думает, думает, думает. « — Держи его нежно, я умоляю тебя». Боль пронзает всё тело: Чонгук сломал ему плечо силой мысли. Но Ким, стиснув зубы, протягивает в сторону дьявола вторую руку и в мыслях читает заклятие. — Ты не посмеешь! Ты не посмеешь, Сокджин! « — Поцелуй его за меня», — краем глаза видит спину мужа, видит, как Намджун вылетает из комнаты с Юнги на руках. Одна за другой его кости ломаются, но омега не сдаётся. Игнорируя боль, он продолжает проговаривать слова, чувствует, как горит шея, знает, что, возможно, идёт на верную смерть, но продолжает уверенно. Он и не представлял ранее, что сумеет на такое пойти. И всё ради сына. — Я убью тебя, Сокджин, я клянусь тебе, я разорву тебя в клочья за это, — голос у Чонгука наполнен отчаянием, и омега лишь думает: из-за вновь потерянной силы или из-за потерянного Юнги? — Я тебя уничтожу, я тебя не прощу, ты и твой муж подохните в муках. « — Скажи тому омеге, Намджун, умоляю, пусть он воспитает нашего сына сильным мальчиком». — Ты захлебнешься в своей крови за то, что забрал его у меня. Чонгук из оков выбраться уже не может, но боль едва родившему омеге всё равно доставляет немыслимую. — Я весь ваш род изничтожу, но заберу его себе, Юнги — мой, — кричит, и Сокджин видит его таким впервые. — Не твой, — в ответ проговаривает, плюётся ядом, встречается с глазами, наполненными ненавистью и отчаянием. Видит скапливающиеся слёзы в глазах дьявола, но уже самому себе не верит. Чонгук никогда не плакал. — Он мой, Чонгук. Он мой.

✧⋄⋆⋅⋆⋄✧⋄⋆⋅⋆⋄✧

Мин Юнги только-только исполнилось двадцать. Он молод и счастлив. Омега проживает в Кеймбридже — небольшом городке в Новой Зеландии, где родился и вырос — со своим папой — Мин Чимином, который вот уже двадцать лет является преподавателем в церковной школе, где и обучался Юнги. Огромных мечтаний и планов у мальчика нет. Он также, как и папа, хочет стать учителем начальных классов, а потом обучать детей знаниям и давать им надежду на веру в Бога. Уезжать тоже никуда не планирует, Юнги невероятно ценит покой и умиротворённость, а их он находит только у себя дома рядом с невероятно ласковым и любящим его родителем. — Милый, опаздываем! — папа кричит с первого этажа, и Юнги, схватив бутерброд с тарелки, летит вниз по ступеням. У них небольшой двухэтажный домик с полностью светлым интерьером, который так полюбился Минам. На стенах развешены детские рисунки Юнги, которые Чимин с гордостью вешал, а потом пылко рассказывал заходившим на чай соседям, как именно его сынок дарил ему свои поделки. На дверях и изредка на стенах висят иконы Богородицы с младенцем, которые прижимаются щеками друг к другу, — папа почему-то именно эту икону так сильно любит. Каждый понедельник Чимин с сыном отправляются в церковь на молитву, часто с едой на руках, чтобы помочь нуждающимся, а после неспеша гуляют по городу, заходя в излюбленные места омег: то кофейня, то библиотека. В церкви по понедельникам людей не много, все заняты то работой, то учёбой, но и Юнги, и Чимин старательно настроили своё расписание, чтобы этим утром точно проводить в компании друг друга и Богом, который точно услышит их молитвы. — Господь за нас борется, будьте спокойны, — служитель церкви на весь зал проговаривает громко, и Юнги прикрывает глаза, молясь вместе с ним. Он приподнимает руки и крепко сжимает в кулаке крест, что с ним с самого рождения. Папу позвали его маленькие ученики вперёд, но Юнги лишь по-доброму посмеялся, провожая родителя взглядом, поэтому он и сидит почти на самой дальней скамейке один, молясь. — Господь убережёт нас от Дьявола, Господь с нами, Господь Дьявола сюда не впустит. Юнги чувствует, как место на длинной скамье с ним делят, но глаз не открывает, хотя в душе недоволен: опаздывать на молитву — вверх неприличия. — И не введи нас в искушение, но избави нас от лукавого. — Избави нас от лукавого, — вторит служителю Юнги, но совсем шепотом, дабы другим не помешать. Он прижимает ладонь с крестом к губам и продолжает молиться, стараясь не обращать на истошно вопящее шестое чувство, кричащее, что на него смотрят, не отрываясь. — Вы верите в Господа? Юнги так и с крестом в руках замирает, распахнув глаза от ступора. Омега, едва поворачивает голову в сторону незнакомца, едва ведёт по нему взглядом, но уже внутри весь трясётся подобно листу на ветру. — Я в церкви, слушаю молитву, сижу с закрытыми глазами и крепко сжимаю крест в руке, — тихо проговаривает, облизывая сухие губы под пристальным взглядом. Юнги хочется замолчать немедленно, душа рвётся на части, и ему непонятно по какой причине. — Как Вы думаете, верю ли я в Господа? — Я видел стольких, кто молился, но не верил, — также шепотом отвечают ему, и омега ощущает, как его накрывает невероятное чувство покоя. Альфа, что предстал перед ним, средних лет: быть может, ему около тридцати пяти. Он азиатской внешности, с чёрными, как смоль, волосами, затянутыми в небольшой хвост. Крепкое тело обтянуто невероятно дорогой тканью, и только тогда Юнги обращает внимание на цвет одежды. — Обычно в церковь приходят в светлых одеждах, — он кусает губу, ведя взглядом вниз по чёрному образу мужчины. — Люблю выделяться. Юнги не понимает, что с ним происходит. Тело, как проклятое, реагирует электрическим током на каждое слово мужчины, а сознание затуманивается. — Похоть плоти, похоть очей и гордость житейская… — Не от Господа вовсе, — незнакомец проговаривает это хриплым голосом тихо с улыбкой на лице, а Юнги заворожено за чужими губами наблюдает. — Там не так… — ему становится невыносимо жарко, и он не понимает, в чём дело. Мужчина перед ним смотрит на него, не отрываясь, кажется, он даже не моргает, и Юнги ничего поделать с собой не может: заливается краской, прикрывает глаза. « — Избави нас от лукавого, избави нас от греха», — в голове повторяет и повторяет, но жар не сходит, легче не становится. — У тебя потрясающий запах, — слышит он, и ужасных мыслей своих, которые Господу точно не понравятся, остановить уже не может. — У меня не может быть… — омега отрицает, собирается снова взмолиться к Богу, но тут же замирает от осознания. Его бежевые брюки намокают, а в животе туго завязывается узел, дышать становится с каждой секундой тяжелее, и Юнги уже ничего не спасёт. « — Течка?», — страшная догадка, уже почти подтверждённая острым лезвием ножа врезается в мозг, но думать уже не получается. Юнги дышит шумно, слышит, как и альфа рядом ведёт носом, глубоко вдыхая запах потекшего омеги. Омеги, который потёк лишь от одного его присутствия. — Юнги! — голос папы словно пощечина, он отрезвляет лучше холодной воды. — Поднимайся, ну же! — омегу хватают за плечи, мягко, но настырно заставляют подняться со скамьи. Глаза каждого посетителя церкви направлены на них, но Мин не думает ни о чём: смотрит тёмным поплывшим взглядом на всё также сидящего мужчину и почти что воет от осознания, что его хотят от него увести. Душа на части разрывается, уходить от альфы равносильно уходу из жизни, но его папа слушать не собирается: — Отец Михаэль проводит тебя до машины, ну же, иди! Отец Михаэль — добрый дедушка, которого Юнги знает с детства. Он, улыбаясь, подталкивает мальчика в сторону огромных белых дверей, и Юнги, постоянно оглядываясь на мужчину в чёрном, что глаз с него не сводит, маленькими шагами бредёт в сторону выхода. — Как Вы посмели в храме Господа… Чонгук раздражается моментально, когда понимает, что ему нужно оторвать глаза от своего омеги. Омеги, что сейчас так сильно в нём нуждается, но сдерживается. Наблюдает за тем, как маленькая фигура в сопровождении служителя божьего скрывается за огромными дверьми, и только потом переводит взгляд на Чимина: — Как Вы посмели забрать его у меня, так и я посмел сюда заявиться, — он внимательно наблюдает за старшим омегой. Тот напряжён так, что, кажется, если в него пальцем ткнуть, то камень вместо плоти почувствовать можно. — Это Вы мне скажите, как посмели из моего омеги сделать почитателя Господа. И это, пожалуй, одна из единственных вещей, что его интересуют. Омега Дьявола в Господа уверовал. Смех да и только. — Бог его убережёт, — резко высказывается, явно забыв, с кем именно говорит. — Бог мне его и даровал, не ему его беречь, — Чонгук мажет взглядом по огромному кресту, висящему на стене в центре сцены, и едва ли не сплёвывает. — Единственный, кто его оберегать будет, это я. — Что с Сокджином? — Чимин далее бред слышать не желает. Наблюдает, как дьявол встаёт со скамьи и поправляет полы пиджака, выглядят они оба уверенными, спокойными и хладнокровными, но оба знают: такой здесь только Чонгук. Чимин лишь в маске, душа его лишь желает спрятаться и убежать так далеко, куда только сможет, но ради благополучия сына он держится стойко. — Сокджин в коме, — пожимает плечами альфа и видит, как бледнеет мужчина. — Не волнуйтесь, не умрёт. Хотя поначалу я злился, мечтал перерубить его и его мужа на части, но даже тут сдержался, — и помнит себя двадцать лет назад: яростного, злостного, того, кого даже Сокджин, своим здоровьем пожертвовав, еле смог удержать. — Ему действительно повезло родиться таким сильным, иначе бы я его убил ещё в тот момент. — Не убили бы. — Не убил бы, — и снова поворачивается в сторону выхода. Чонгук не посмел бы убить родителей Юнги.

✧⋄⋆⋅⋆⋄✧⋄⋆⋅⋆⋄✧

Он ничего не понимает. Ему невыносимо жарко, а ощущение такое, что он словно масло, которое плавится на горячем камне. Тело горит, кончики волос все мокрые, они неприятно липнут к вискам, но Юнги внимания не обращает. Смотрит лишь на мужчину перед собой, он к нему словно прилип, взгляда не отводит, касается каждым миллиметром тела, и Юнги слишком невыносимо. Альфа над ним нависает, крепко прижимает к кровати и языком ведёт по шее. Юнги слышит, как тому тяжело, чувствует, как тот едва сдерживается, но понять ничего не в состоянии. Его берут. Крепко и без остатка. Так, чтобы запомнил, чтобы усвоил, чтобы сгорал. Юнги горит, а мужчина с ним вместе. Омежье тело податливо выгибается чуть ли не кошечкой, оно течёт, нуждается, и мужчина ему всё, что нужно, отдаёт. Себя и без остатка. Весь мир к ногам чужим уложит, небесам войну объявит, но ни за что отныне не упустит. Входит резко, так, что до ярких звёзд перед глазами, доставляет немыслимое удовольствие, натягивая его, Юнги, на каменный толстый член. Альфа видит, как тому плохо, видит, как хорошо. Видит, что он тому причиной. Юнги растрёпанный, раскрасневшийся, он на каждый толчок чуть ли не съезжает с кровати, но подаётся вперёд, снова липнет к чужой груди, старается обнять и прижаться ещё ближе, но, кажется, им ближе уже некуда. Омега выкрикивает короткие «а», закатывает от наслаждения глаза, чувствует, как глубоко погружён в него член, и лижет постоянно сохнущие губы. А Чонгук смотрит, наблюдает за каждой эмоцией, за каждой мукой, тянется за поцелуем, сцеловывает каждую капельку слез и пота, отдаёт всего себя и ничего никогда взамен не потребует. А требовать и не нужно будет. Его мальчик был для него рождён, был ему богом дарован ещё много веков назад. А Чонгук его ждал терпеливо, мечтал о нём чуть ли не каждый день. Злился на его род, на его прапрадедов, дедов и родителей, был готов проклясть, постоянно доставлял тем проблемы, выпуская всех адских тварей из-под земли, но всё же ждал. Чонгук Сокджина не простит никогда. — Юнги, Юнги, Юнги, — шепчет омеге на ухо, лижет кожу, всасывает её и входит глубже. — Кто ты? — мальчик, облизывая губы, наконец начинает соображать. Он распластан на своей же кровати, в своей любимой светлой комнате, где на каждой стене развешены иконы. Господь это явно не оценит. А мужчина из церкви, ставший причиной его нынешнего состояния, над ним нависает, трахает его мягко и глубоко, доводит до чуть ли не потери сознания, наплевав на эти самые иконы. И этого точно Господь тоже не оценит. — Я твой, — шепчут ему прямо в губы перед тем, как завлечь в поцелуй. Поцелуй страстный, мокрый, жадный. Этот мужчина, думает Юнги, невероятно жадный. — Мой? — растерянно хлопает глазами, а видит уже только чужую макушку. Альфа вылизывает его шею, зарываясь в изгиб плеча. — Юнги! — Твой, — Юнги чувствует укус на своей коже, чувствует, как кожа лопается под натиском острых зубов, чувствует запах крови, что тут же бусинами собирается в ранах. — Юнги! Проснись! Давай! Когда вместо мужчины из церкви Юнги видит своего папу, то может только растеряться, широко разинув ртом. Он не хочет думать, почему у него открыт рот: от смущения, паники и потрясения или от стонов, которые он точно издавал. Чимин вопросов не задаёт, сам выглядит не очень хорошо: встревоженный, бледный и напуганный. — Течка должна была начаться через два месяца, — самому себе под нос бормочет папа, а Юнги лишь кивает, собирая ноги под себя. Вся постель мокрая, он сам безумно мокрый, а шея зудит. Омега ведёт ладонью по плечу и весь замирает, пальцами ощущая след от укуса на изгибе шеи.

✧⋄⋆⋅⋆⋄✧⋄⋆⋅⋆⋄✧

Чимин шагами измеряет кухню, по которой последний час ходит из стороны в сторону, и грызёт ногти на правой руке, нервничая, почти трясясь всем телом. В другой руке у него телефон, на другой стороне которого уже почти тридцать минут висит Ким Намджун. У них был договор, который сейчас сгорает в адском пламени. Чимин не должен был никогда звонить и давать о себе и о Юнги отныне никаких новостей. Он с ребёнком должны были уехать на другой конец света, куда подальше от Нового Орлеана, где обитает то, что его сын увидеть никогда не должен был. А Намджун с Сокджином должны были сделать всё ради того, чтобы его удерживать подальше. И, казалось бы, всё хорошо. Юнги уже двадцать, он невероятно добрый и всеми любимый мальчик, хорошо питается, занимается спортом и любит учёбу — всё было хорошо. — Он просто появился, Намджун, я клянусь тебе, — судорожно, почти плача, проговаривает Чимин, оглядываясь по сторонам. И самому себе объяснить не может, кого же так боится: сына или дьявола. — Мы не можем его отследить, — на другом конце провода Намджун звучит не менее напряжённо. — Сокджин, сдерживающий его вот уже сорок три года, в коме, он просто… уснул, — Чимин чувствует: Намджун сокрушён, наверное, даже больше, чем он сам. — Но жив. Его здоровью ничего не угрожает, он просто спит. — Он бы не убил его, — омега старается звучать максимально обнадеживающе. Ему тяжело, Намджуну и Сокджину тяжело, всему их роду тяжело, но они все старались и будут продолжать стараться. — Он бы не посмел убить его, Юнги бы его не простил. — Юнги знает?.. — Нет-нет, конечно, нет, — Чимин торопливо себя поправляет. — Я выполнил все условия сделки: он самый обычный мальчик, ни о чём не подозревающий, но, если бы он только узнал, то наверняка в эту же минуту вас обоих полюбил всем сердцем. — Ты хорошо его воспитал, — и Намджун благодарен. И оба знают, что и Сокджин благодарен. Они оба потеряли едва родившегося сына, но так сильно любят его, так сильно лелеют воспоминания о его младенческом крике, так сильно желают встретиться и хотя бы взглянуть на сына. — Он такой весь в вас, — Чимин улыбается, смотря на фотографию на обеденном столе. Там пятилетний Юнги стоит в ярком жёлтом костюмчике, широко разинув рот, а в руках у него божья коровка. — Мы ничего не можем сделать, Чимин. И это их всех и сокрушает. Потому что единственный, кто может сдержать Чонгука, спит непробудным сном.

✧⋄⋆⋅⋆⋄✧⋄⋆⋅⋆⋄✧

Юнги поджимает губы, когда видит перед собой того мужчину. Он недоволен, а душа его почти что уходит в пятки от счастья. И Юнги её не понимает от слова совсем, потому что это не для него. Не для него — сгорать от присутствия какого-либо человека. Не для него — ждать кого-либо, желать кого-либо, чувствовать такие чувства по отношению к кому-либо. Но правда есть правда и Юнги её принимает, хоть и со свойственным себе недоверием. Альфа стоит напротив цветочного магазина, в котором Юнги временами подрабатывает, потому что омеге безумно жаль милого дедушку, который каждое утро чуть ли спину себе не ломает, поднимая огромные мешки с землёй. Альфа стоит и приковывает к себе внимание всех вокруг — Юнги недоволен. И от внимания, и от альфы, разумеется. Когда мужчина, завидев его, делает неторопливые шаги навстречу, омега дёргается: то ли от нервов, то ли от зудящего укуса на шее. Он этот укус ничем объяснить не может. — Кто вы такой? — выпаливает сразу, выставляя руку вперёд. « — Не подходи», — вопит внутри. — «Не подходи, иначе укушу!». Альфа тут же останавливается, выполняя немой приказ мальчика. Слушает того, кого ждал веками. — Не подхожу. Юнги его с опаской оглядывает, вспоминает предостерегающие слова папы насчет этого человека, но всё равно не убегает, не кричит и не звонит ему. Мужчина перед ним всё также в чёрном, всё также расслаблен и всё также смотрит так, что Юнги странно себя чувствует. На него так ещё ни разу не смотрели. Так мягко, с такой, готовой утопить мир любовью, с нежностью и с невероятной жаждой. — Я Чонгук, кстати, — отвечает на ранее поставленный вопрос. — Чонгук, — повторяет омега, пробует чужое имя на вкус и краснеет. Краснеет так, что щёки в один миг румянцем заливаются, а кончики ушей уже цвета помидора. А потом за раз даёт себе моральную пощёчину. Он обязан взять себя в руки. — Нет, я не это спрашивал, — отрезает, гордо приподнимая голову. — Ты же спросил, кто я, — альфа улыбается, задаривает мальчика своей улыбкой, а тот, верно, даже не понимает, сколько раз за целое существование Чонгук улыбался. — Я спросил, что ты такое. — Нет, ты сказал: «кто ты такой», — и на последних трёх словах старательно пытается подделать омежий голос. — Я не так разговариваю, — хмурится и закусывает губу. Хочется смеяться. Папа говорил, этот человек опасен, а Юнги хочется смеяться. Он, наверное, с мозгами попрощался. — Я дьявол, если знать так хочешь. — Ага, а я сам Камиэль. — Он мёртв, вообще-то. — В смысле? — Его изгнали с небес, и он умер пару лет назад. — В смысле? — Пошёл против Господа, его низвергли, он затерялся среди людей, а те его и убили. — В смысле? — Тебя заело или что? Юнги смотрит на Чонгука, скептически изогнув брови и приоткрыв рот, а потом фыркает: — Ну и придумал же ты. — В смысле?

✧⋄⋆⋅⋆⋄✧⋄⋆⋅⋆⋄✧

— То есть ты дьявол? — и всё же Юнги до этого докатился: он заинтригованно слушает Чонгука, слушает, слушает и слушает, попивая ароматный какао в кофейне напротив цветочного. А альфа рассказывает, рассказывает и рассказывает, отвечает на все вопросы мальчика, утоляет чужое любопытство, заказывает ещё новую порцию сладкого и улыбается. — Хоть это усвоил, — облегчённо выдыхает мужчина, откидываясь на спинку кресла. И всё же Чонгук не ожидал такого недоверия. А ведь это он ещё не рассказал весь смысл их отношений. — А ты почему вообще ко мне пришёл? — вот оно. Чонгук смотрит пристально, а Юнги перестаёт жевать, напрягаясь. — Я в прошлой жизни тебе насолил, и ты пришёл счёты сводить? — отодвигается от стола, и Чонгук буквально чувствует, как тот готовится вскочить. — Насколько я знаю, в последние пришествие наших двойников мы вместе и у нас сейчас семья, — на полном серьёзе отвечает Чонгук. Альфа немного не понимает реакции Юнги на его слова. Разве в мире об этом неизвестно? А реакция Юнги отменная: он поперхнулся невероятно сладким какао и сейчас лихорадочно стучит себя по груди. — В смысле? — У нас опять это началось? — Чонгук страдальчески вздыхает. — Я думал, ты уже понял, что я на полном серьёзе. — Что ты дьявол, что ты пришёл ко мне, потому что мы? Ну… типа связаны, да? — Типа да, — господи, слава богу, да храни его господь. — И ты пришёл за мной сейчас? Но почему сейчас? А тот сон? Укус на шее? — Скажи спасибо папе, — Чонгук вмиг хмурится, а потом прикрывает глаза от осознания. Он совсем забыл о Сокджине. — Потом скажешь, мне его ещё вернуть нужно. — Что ты сделал с папой? — вскакивает Юнги, хватаясь за телефон. Сердце в эту же секунду загоняется бешенным ритмом. — С Мин Чимином всё в порядке, — как можно быстрее успокаивает мужчина, обхватывая руку омеги своей. Ведёт большим пальцем по чужой нежной коже и чуть ли не закатывает глаза от наслаждения. — Тогда что ты имел в виду? — Юнги его прикосновения нравятся не меньше, но всё тело настолько напряжено, что думать ни о чём не получается. Юнги — верующий человек, он с самого детства знал, что высшие и низшие силы есть и рядом. Но не ожидал, что жизнь ему и такое подкинет: сидит пьёт кофе с дьяволом. А дьявол пару дней назад его во сне брал так, что до взрыва вселенной перед глазами. А ещё дьявол сидит перед ним, потупив взгляд, и не хочет на поставленный вопрос отвечать. А Чонгук и правда не хочет. Он и так последние несколько часов мальчику всё объясняет и рассказывает, говорит и говорит, но говорил-то он о существовании сверхъестественных сил в целом, а не о чём-то конкретном. Допустим, Чонгук не упомянул, что ввёл биологического папу своего омеги в кому. Ну, умолчал, да, не вывалить же всё самое шокирующее при первом их нормальном разговоре. Чонгук ведь знает, как важно первое впечатление. — Твой биологический папа в коме. Нет, Чонгук не знает ничего о приличии и вежливости. Он дьявол, ему это невдомёк.

✧⋄⋆⋅⋆⋄✧⋄⋆⋅⋆⋄✧

Возможно, проснувшись, Сокджин разрыдается навзрыд, увидев над собой встревоженное лицо сына. Он его не видел ни разу, даже тогда, когда его мальчик родился, Сокджин на него не посмел взглянуть, но сейчас узнал сразу же. У его сына потрясающие глаза, такие же, как и у Намджуна. Светлые и добрые. У его сына невероятные мягкие тёмные волосы, такие же, как и у него, Сокджина. У его сына потрясающе мягкая кожа, великолепный носик и пухлые губки. У его сына невероятно нежный голос, а то, как его сынок неуверенно проговаривает «папа», заставляет Сокджина рыдать. У его сына тёплые и ласковые объятия, и Сокджин в родные плечи зарывается носом, вдыхает всей грудью запах домашних яблок и остановить слёзы уже не может. Возможно, спустя пару минут, когда дверь откроется и в комнату, в которой так уютно расположились и Чимин с Намджуном, войдёт Чонгук, Сокджин охуеет.