Кара

Отчаяние обучает особой структуре фраз -

Резкой и хрупкой. Смысл проявляется позже.

Никакая жизнь не бессмысленна. Это раз.

Никакая смерть не бессмысленна. И это тоже.

© Эпштейн Леопольд Викторович

Отчаяние заставляет нас идти вперед — когда перед лицом лишь смерть. Отчаяние заставляет нас замереть на месте — когда все тело дрожит от напряжения и готово взорваться. Отчаяние толкает нас на безумные вещи — когда не знаем, стоит ли. Толкает в пропасть. Толкает и смотрит, как мы пытаемся выбраться из этой ямы с самого дна, ломая себе кости. И душу — если от нее еще что-то остается. Отчаяние, в общем-то, интересная вещь. Жаль, что неуправляемая. За всю свою весьма плодотворную жизнь он успел многое увидеть и, к своей гордости, на многое повлиять. Впрочем многое и не успел, однако нельзя поспорить с тем, что почти шестьдесят лет — это отнюдь не мало. Пусть и оказалось недостаточно. Да и с кем спорить — с богами? Его путь был окончен и Неведомый ждал его… Так он готов был думать в случае своей смерти — в конце концов, никто не отменял ни возможности отравления, ни наемника со стрелой или кинжалом, ни даже какой-то хвори. С годами он стал значительно спокойнее относиться к этому факту, приобрел какого-то рода равнодушие и уже не думал, что что-то будет способно удивить его или он к чему-то будет не готов. Как же он ошибался. Просто смертельная ошибка. Ведь последнее, что он видел — это лицо своего сына, а первое — свое. И то, и другое выражало отчаяние. Подумать только, его жизнь оборвалась в пропасти — если так можно назвать отхожее место. В кои-то веки эти овцы узнают, что лев срет не золотом. Он с самого детства верил в Семерых — не уповал, просто верил. Об их неумолимости и даже жестокости слагались целые проповеди, которые регулярно приходилось выслушивать от старых септонов. Что тут говорить, не раз проскальзывала мысль, что своими несчастьями (особенно главным) он обязан именно им. И не раз тот, кто уже мертв говорил ему, что это кара божья за тщеславие и властолюбие его настигла при жизни. Как же этот безумец ошибался. Жестокость богов оказалась сильно преуменьшена, ибо кара за это его настигла уже после смерти. Как же иронично, что и у смерти, и у кары, и у следующей жизни было чертово лицо карлика. Он помнил каждую секунду. Помнил свою тщательно скрываемую ярость. Помнил свои почти жалкие попытки поговорить. Помнил, как болт, вылетевший из направленного на него арбалета попал в живот и стало мокро, но еще не больно. Боль пришла позже. Помнил как зрение помутилось и стены, факелы, лицо его сына превратились в пятна. Он помнил свои последние слова — и помнил второй болт: такой же, но летящий в сердце. И он наконец начал чувствовать. Чувствовал жуткую раздирающую боль в животе, от которой хотелось свернуться. Чувствовал боль в шее на которую упал еще после первого выстрела. Но это было ничто по сравнению с его грудью. Он не мог дышать. Но чувствовал каждую пульсацию сердца, проткнутого металлом. Было больно, мокро и наверняка воняло, но — Неведомый побери — он не мог дышать! Горло издавало хрип (Услышь мой рев, да?), все тело скручивало и били судороги и, боги, он готов был начать молить кого угодно, чтобы это поскорее прекратилось. Темнота окончательно заволокла глаза и постепенно он переставал чувствовать свое тело, но не его. Страх. Он помнил каждую секунду своей ярости и своего страха. Тайвин Ланнистер первый раз в своей жизни действительно боялся. Первый и последний. А потом наступила тьма. Могучий Тайвин, сын Титоса, из дома Ланнистеров, лорд Утеса Кастерли, Хранитель Запада, дважды десница короля умер в туалете от руки своего сына.