Кара

Я научился смотреть на смерть как на старый долг который рано или поздно надо заплатить.

© Альберт Эйнштейн 

Тайвин Ланнистер отказывался верить в этот фарс. Вернее сказать, Тайвин Ланнистер отказывался проживать жизнь своего убийцы (своего сына, верно?), еще и в этом ущербном теле. А еще Тайвину Ланнистеру было больно. Он проживал ее смерть лишь раз въявь, но тысячу — во сне, и теперь ему снова пришлось видеть это – ее потухшие, почему то кажущиеся прозрачными, глаза, мокрые разметавшиеся по подушке золотые локоны, такое умиротворенное счастливое лицо и кровь. Ее красная кровь на золотистой шелковой простыне. Почему-то раньше он не задумывался – не видел – что цвета его дома могли быть такими.  Отвратительными.  С этого ракурса было почему-то виднее. Словно напоминание о цене, которую ему пришлось заплатить тогда за еще одного сына. За свой род. Он был и вправду в ярости, что боги оценили его прекрасную Джоанну так дешево.  Будто бы у нее могла быть цена. Будто бы карлик стоил хоть чего-то. Было так привычно – снова видеть, но не чувствовать. Тайвин Ланнистер с момента своего второго рождения не чувствовал практически ничего. Точнее, лишь опустошение. Он не мог называть себя именем карлика, не мог больше взглянуть в сторону Джоанны (будто получилось бы повернуть голову), не мог нормально воспринимать мельтешащих слуг, не мог видеть себя со стороны. Или уже не себя? Эту проблему решил Тайвин из этой жизни – должно быть следует называть его своим отцом – который мог чувствовать. И чувствовал гнев. Он никогда не думал каково было младенцу первым пейзажем в своей жизни увидеть шторм. Бушующее море, острые скалы, будто пики и пенящиеся волны, что разбивались о них. И все под оглушающий рев. В тот день стихия напоминала бешеного голодного льва, который жаждал мяса. И этим мясом едва не стал он. Но Тайвин Ланнистер передумал и в этой жизни. Он сам когда-то, а теперь и его отец – как странно было его так называть – выглядел безумно, взглянув на него. Однако взгляд начал проясняться и в его глазах начали мелькать эмоции. Он хорошо помнил тот миг — десятилетия назад он разглядел глаза уродца. Один из них — зеленый глаз — был просто абсолютно такого же оттенка, что и у нее. Разум вернулся тогда вместе с пониманием, какую ошибку он бы совершил и как выглядел бы в глазах окружающих.  Но ведь Льва не должно волновать мнение овец? Лучше бы убил. Скинул бы со скал и не пришлось бы терпеть все выходки и не получил бы стрелу в грудь. Похоже, шторм оказывает интересный эффект - охлаждает разум. Что тогда, что и сейчас, мозги встали на место и наблюдая теперь от лица карлика попытку своего убийства, он начал понимать, что нужно что-то делать. Да хотя бы начать называть себя Тирионом.  В конце концов, он — Ланнистер, что в прошлой жизни, что в этой. Остальное — не важно.