Река

Тэхён смеется. Откидывает голову назад, находя ладонью опору в виде коленки Хосока, но все равно заваливается. Морщит кончик носа, поправляет волосы. Перехватывает взгляд. По коже ползет до безумия знакомое, родное даже чувство, бежит мурашками от плеч до кончиков пальцев, все нутро шевелится под кожей, тянется навстречу Тэхёну, и его губы трогает легкая улыбка, совсем прозрачная, особая. У Тэхёна этих улыбок целый арсенал, и он пользуется ими как кинжалами, всегда попадает, всегда на поражение. Такая улыбка у него — только для Чонгука. Что-то совсем эфемерное, почти невидимое, но трогающее взгляд, отчего тот загорается какой-то ускользающей сквозь пальцы нежностью, теплеет, ластится к протянутым ладоням, а потом Тэхёна снова зовет Хосок. — Тебе никогда не хочется его… не знаю, затискать? — голос Чимина рушит магию момента, контакт прерван, неудачное соединение, попробуйте перезагрузить страницу, но та уже не перезагружается, а пользователь и вовсе перешел на другой домен, тот, который заливисто ржет и лупасит ладонями по спине. Хоби в этой своей ипостаси хуже любого оружия. — Стиснуть в объятиях так, чтобы у него аж кости затрещали? Придушить там, откусить щеки, оторвать их, не знаю. Чонгук косится на Чимина с нескрываемым скепсисом. — Пока что ты какие-то зверства, а не нежности описал. На него ожидаемо ворчат и фыркают, взмахивая ладонью. — Да я же не в прямом смысле, — морщится. — Я имею в виду само чувство, когда человек вызывает в тебе столько эмоций, что хочется его буквально поглотить. Сожрать, иначе говоря. Чонгук задумчиво ведет языком по губам. Прикипает взглядом к Тэхёну, чуть склоняет голову вбок. Тот вот снова над чем-то посмеивается, рассказывает, активно жестикулируя, вот-вот снесет стакан со стола. И в груди так хорошо становится, спокойно, приятная нега разливается по ногам, рукам, почти слабость, но оно и нормально. Тэхён — действительно его слабость. Самая настоящая. Его слабость зубасто и хитро улыбается, когда лезет ледяными ладонями под рубашку, а еще нетерпеливо и показательно хнычет, если эти его ледяные ладони вытащить и убрать от себя подальше. Еще эта слабость любит сладкое, кажется, больше собственной жизни, но терпеть не может приторное, забавно сводит брови к переносице, когда усердно думает, и имеет милую привычку прикусывать кончик языка и зажимать его губами, когда изо всех сил старается. Причем неважно над чем. Эта главная слабость любит водить носом из стороны в сторону, чуть задрав самый кончик с родинкой на нем, и этот жест говорит о том, что Тэхён в замешательстве. Или не знает что выбрать. Или смущен. Еще, когда смущен, он низко опускает голову и покусывает губы, пытаясь так спрятать неловкую улыбку. Однако краснеть Тэхён не умеет. Еще он не умеет ругаться на младших, но зато отлично отчитывает старших. У него большие ладони, теплое сердце и бесконечный запас странных, суматошных идей. Чонгук его очень любит. Он его любит настолько, что может нарисовать как карту, но это будет та карта, которую он никому в жизни не покажет. Та карта, которую рисуют пираты, та карта, которая ведет к тому самому кладу на необитаемом острове, и Чонгук сильно постарается, чтобы ни одна живая душа к его кладу не подобралась. Его любовь спокойная, как море в штиль. Она не бурлит в крови, не мечет сердце по грудной клетке, а ровно бьется где-то под кожей и растворяется в крови, бежит вместе с кислородом по венам. Чонгук к своей любви так прижился, что, кажется, просто состоит из нее. У него вместо воды в теле — любовь к Тэхёну, и она у него цельная, давно уже взращенная, выросшая, прошедшая все самые страшные испытания, оттого и утихомирившаяся. Обняла Чонгука со спины и ходит за ним по пятам. Хочет ли Чонгук Тэхёна затискать? — Да нет, — качает головой. — Мне просто хочется быть с ним. Всегда. Помогать, поддерживать, слушать, целовать, обнимать, — улыбается, когда стакан со стола Тэхён все же сносит. — Без всяких там зверств вроде откусывания щек. Это вообще по части Тэхёна. У того эмоции вместо пищи и кислорода. Он жрет их, впитывает, насыщается от людей, а потом вываливает в троекратном размере, тискает за щеки, ластится, что-то бухтя едва внятное под нос, все жмется ближе и действительно пытается оттяпать от Чонгука хотя бы кусочек. — Эх, — Чимин вздыхает. — А вот мне иногда так хочется. Что там ему хочется? Чонгук резко отрывает взгляд от Тэхёна, щурясь в сторону удрученного хёна. Сожрать его Тэхёна? — Да не Тэхёна, — машут в ответ ладонью. — Юнги. Аж с ума схожу, да тот же не дастся. Чонгук облегченно выдыхает. Не его Тэхёна. Да и не позволил бы он его Тэхёна кому-то сожрать! Он его вообще хранит. Как обет, как клятву. Они не давали такие перед алтарем, но им и не нужно. Зачем пустые клятвы и золото кольца на пальце, когда вокруг зрачка дрожит и лихорадочно блестит другое золото? Темное такое, златисто-карее, цвета осени в темный теплый вечер. Чистая проба, и Чонгук ни на какие настоящие кольца ее не променяет. Ему не нужно Тэхёна сжимать в руках и вечно касаться, у него любовь будто просто существует. Как отдельная личность, как воздух, живет, и Чонгук в ней весь. Не любовь в нем, а он в любви, и как хорошо, что у них с Тэхёном это взаимно. Быть не в друг друге, а друг с другом в своей, какой-то неземной, космической любви. Ловить взгляды друг друга, понимать без слов, пускать мурашки от касаний, сладко жмуриться в ответ на чужой голос. Чувствовать друг друга на каком-то другом, ранее не изученном уровне. Где-то в подпространствах, в своем отдельном мире, не том, что в голове, а как будто наложенном на настоящий. Все люди в обычном, и Чонгук с Тэхёном в нем, но все еще в своем. Будто рядом со всеми, но больше — друг с другом, чтобы всегда успеть почувствовать, услышать, увидеть. Не успеть вывернуть из-за угла, а тебя уже встречают любимые холодные ладони и стая мурашек от загривка до копчика, зубастая улыбка и россыпь поцелуев на скулах. У Тэхёна еще россыпь родинок на лице, как звезд. Как поцелуй не солнца, что в случае веснушек, а любви. Той, что из прошлых жизней, и Чонгук уверен, это его поцелуи, его отпечатки губ, застывшие родинками на коже, чтобы пронести их через бесконечную вереницу жизней. Кончики пальцев горят, будто даже ощущая фантомные родинки, мягкость кожи, жар, улыбку, что изгибается под подушечками, невесомо целует, и Чонгук выдыхает с нежностью, тихо поворачивая ключ в замке. У него Тэхён и все его прикосновения живут на коже, отпечатываются как тату, но такие не видны любопытным взглядам. Только Тэхёну. Только Чонгуку. Ему даже касаться не нужно, чтобы почувствовать. Тэхён всегда с ним. Тихо прикрывает за собой дверь. Стаскивает обувь, поддевая пятку носком, сжимает руки в кулаки, будто пытаясь это фантомное прикосновение удержать. Мягкая нега привычно разливается по груди. Как же хорошо. Ему с Тэхёном хорошо. Счастливо, как когда до конца жизни и в один день, чтобы воскреснуть в новой и снова счастливо и в один день. Тихо ступает по коридору, прислушиваясь к тишине. Мягкой такой, забивающейся ватой в уши, ощущающейся кожей желанным миром сновидений, заманивающей подушкой и прохладой простыней. А еще посапывающим Тэхёном на другой половине кровати, и только от этого Чонгук снимает галстук прямо на ходу и расстегивает пуговицы пиджака. Глаза чуть щурятся в темноте. Давно севшее солнце на небе заменила луна, раскидала разводы молочного света по полу, всполохи фар проносящихся по дороге полуночных машин ползут по полу и стенам выше, к потолку. Между полом и дверью слабая полоска света от еще одного полуночника в этой квартире. Того, который ночник, и Чонгук выдыхает, качая головой, когда понимает, что Тэхён снова забыл его выключить. Снова ждал. Всегда ждет, хотя Чонгук каждый раз просит не. Это закончится скоро, только осталось сдать последние отчеты, и можно будет не оставаться сверхурочно, можно будет приходить раньше и, как обычно, коротать вечера с теплым пледом на коленях, холодными ладонями под футболкой, ленивыми поцелуями и голосом серьезной ведущей, рассказывающей о событиях подошедшего к концу дня с завидным упорством. Будто бы ее слушают, ага. И все же Тэхён всегда Чонгука ждет. Иногда — дожидается, чтобы урвать сладкие пять минут разговоров ни о чем, скорее даже тихим перешептываниям все в той же темноте, прежде чем подушка все же не заманит мягкостью, не притянет макушку к кровати, не сомкнет насильно веки. Сладкие пять минут, ради которых Тэхён жертвует своим выспавшимся состоянием. Сладкие пять минут с рукой вокруг талии, ладонью на макушке, россыпью невесомых поцелуев по скулам, по родинкам, по костяшкам вечно холодных рук. Чонгуку эти пять минут нравятся, но больше нравится те минуты, когда Тэхён его все же не дожидается. Когда засыпает, когда как: то прямо с книжкой в обнимку, то с телефоном в ладони, то просто сидя, обняв колени руками. Думал, наверное, о чем-то. То, как сейчас, носом в подушку на чужой половине кровати, будто, отчаянно борясь со сном, пытался найти того, ради кого с этим сном и борется. Чонгук замирает у края кровати. Щелкает ночником, погружая комнату в темноту, стаскивает с себя рубашку, брюки. Надо подвинуть Тэхёна и лечь спать. Чуть растормошить, поцеловать, обнять и упасть в заботливо подставленные руки Морфея. Хотя даже они не такие ласковые, как у Тэхёна. И не ложится. Стоит. Смотрит. Осторожно присаживается на край. Рассыпанные по наволочке кудри будто искрятся серебром в лунных полосах света, грудь мерно вздымается, а сам Тэхён даже не шевелится. Не подозревает. Спит. Выпятил губы, чуть надув щеки — всегда так делает во сне, уткнулся наполовину лицом в подушку, обнял ту половину кровати, где пусто, и спит. Красивый, что даже не верится. А у Чонгука в груди сворачивается воздух. Вскипает в венах кровь, а пальцы вдруг сводит от желания его все-таки взять и стиснуть. Соврал он Чимину — иногда хочется. Его любовь спокойная, как слон, вечная, наверное, пережившая все самые жуткие испытания, повидавшая и время, и ссоры, а в такие моменты — вскипает. Извергается вулканом, душит, бросает пальцы в дрожь, вынуждая ладони сжиматься в кулаки. Не стоит трогать Тэхёна, проснется же. А так хочется. Чонгук прикрывает глаза, шумно втягивая воздух через стиснутые зубы. Осторожно ведет кончиком пальца по лбу, собирая растрепавшиеся крупные кудри, и Тэхён весь разглаживается в это мгновение. Потому что чувствует. Чонгука чувствует. Потому что их любовь — вне пространства. Она просто везде, она есть как что-то на подкорке, как условный рефлекс. Как Чонгук ощущает себя, свои желания, так он ощущает и Тэхёна. Всего его. К счастью, это работает и в обратную сторону. Как же хочется его всего все-таки сожрать. Оттяпать полплеча, поглотить целиком, впечатать в себя, и ведь все равно будет мало. Им друг друга, наверное, по жизни будет мало, как бы тесно они ни стояли. Ведет пальцем по щеке, сдавленно выдыхает. Губы болят от улыбки. Господи, он такой… Даже слов не находится. Они не крутятся на кончике языке, не мелькают где-то в извилинах сонного сознания, потому что, Чонгук знает, нет подходящих слов. Он бы не смог описать, какой для него Тэхён, как бы ни старался. — Тэ, — совсем тихо. — Двигайся. Его, очевидно, не слышат, и Чонгук ненавидит это мгновение, когда ему надо все-таки Тэхёна подвинуть самому. А вдруг проснется? Не просыпается. Что-то привычно бухтит под нос, морщится, прикладывается щекой к подставленному плечу, чуть притираясь, обхватывает руками, закидывает ногу. Спит. Чонгук задыхается. Поворачивается на бок. Стискивает ребра руками. Недостаточно. Хочется сильнее, хочется, чтобы слиться, срастись кожей, но будить все еще не хочется, оттого и порыв сдерживается. Тот растет в груди, катится снежным комом, обрушивается лавиной судорожных поцелуев на скулы, щеки, лоб, чуть выпяченные губы. Тэхён снова немного морщится, подставляет лицо. Утром скажет, что ему снилось, что Чонгук озверел и зацеловал его досмерти. Чонгук посмеется, скажет, что он его действительно зацеловал. Не скажет, что действительно озверел. Будто один рабочий день без Тэхёна равен вечности, и теперь даже легких поцелуев мало. Всего мало. Мало-мало-мало. Тэхён тычется ему носом в шею, тепло выдыхает туда же, трется кончиком носа, плотнее обвивая руками и ногами. Что-то мычит сквозь сон. Что-то очень довольное. Теряется в кольце рук и спит под колыбельную из поцелуев, разбегающихся по черным локонам на макушке.  У Тэхёна вечно случаются приступы нежности. Это по его части. Это он хочет Чонгука сожрать в любое время дня и ночи, оттянуть щеки, чтобы заболели, откусить полплеча, обнять до хруста позвоночника, стиснуть, заласкать, занежить, а потом отпустить с довольной, будто насытившейся улыбкой. У Чонгука такого почти не бывает. Ключевое слово — почти. Почти, потому что, когда солнце не садится за горизонт, а Тэхён все же не дожидается, Чонгук срывается. Падает куда-то глубоко, в пучину своих чувств, давится ими, и они лезут со всех сторон, скребутся в грудной клетке, рвутся поцелуями на кожу, судорожными, даже лихорадочными касаниями к коже, тяжелым дыханием, гулким биением сердца. Оно успокаивается только через час. Даже, может, больше, и сон все же накрывает одеялом с головой, тянет веки за леску, плотно смыкая их, разглаживает морщины на лбу, выравнивает дыхание.  Возможно, просто их любовь — река, длинная, бесконечная, широкая-широкая, а еще иногда выходящая из берегов. Чонгук с Тэхёном в ней давно утонули. Ушли на самое дно, приковав себя к илу, и научились дышать. Забавно, что не водой, а друг другом. Но им и так хорошо. Когда вот так, друг с другом, дыхание ровное, спокойное, счастье — перманентное, бесконечное, и руки чуть крепче сжимаются вокруг талии. Чонгук расслабленно вдыхает запах с кудрявой макушки. Успокаивается. Загоняет свою любовь в берега, чтобы текла так же спокойно, уверенно, широко и долго-долго. Бесконечно. Тэхён немного возится в объятиях. Оставляет сухой поцелуй на плече. Позволяет улыбке все же расплыться на губах. И тоже загоняет свою любовь в берега. Незачем ей так бушевать, а то ведь так и разорвет однажды. Утром он обязательно расскажет сон об озверевшем Чонгуке, а Чонгук оставит сонный поцелуй в волосах и посмеется. Пожмет плечами, кивнет. Не скажет, что действительно озверел.  Тэхён блаженно вытянется под поцелуй и покроется мурашками от шеи до самых пяток. И тоже не скажет. Не скажет, что ему до безумия нравится иногда Чонгука все же не дожидаться. Потому что любовь у них — широкая, спокойная. Бесконечная. Но все же иногда стоит давать ей немного выходить из берегов. И сводить с ума.