Заключённая

Ода стоит в коридоре, всматриваясь в окно. Где по улице бегают радостные дети, ходят счастливые супруги. И как же им повезло, что они не сидят взаперти квартиры с немцем, который держит разум в страхе. Услышав стук сапог где-то сзади, Гертен вздрагивает, предвещая дальнейшие события. Может быть, Тилль ударит ее, или, может быть, он пройдет мимо. Но он не обратит на нее внимание только тогда, когда будет в хорошем настроении. Тяжелые шаги Агенштейна становятся громче по мере того, как он приближается, заставляя нервы Оды натянуться еще больше. Как будто все ее тело готовится к боли, которой она не может избежать. Она задерживает дыхание, надеясь на лучшее, но готовясь к худшему. Ноги подкашиваются, и сердце колотится как сумасшедшее. Как же было бы прекрасно, если бы грубый немец был заботливым человеком…

***

Внезапно дверь распахивается, и мужчина возвышается над миниатюрной фигурой жертвы. Его пронзительные голубые глаза смотрят на нее, заставляя дрожать от страха. Прежде чем Гертен успевает вымолвить хоть слово, Тилль грубо хватает ее и втаскивает в комнату, захлопывая за собой дверь. Он прижимает Оду к стене, крепко сжимая ее плечи и заставляя дрожать еще больше. — Wie oft habe ich dir gesagt, dass du mir zuhören sollst?! Тилль крепче сжимает плечи Оды, заставляя ее сморщиться от боли. В его голосе слышна смесь гнева и разочарования. — Wenn du, kleine Kreatur, das Messer auch nur noch einmal berührst, werde ich dich damit in die Hölle schneiden! — Ich habe gerade Brot geschnitten. — Oda, es ist mir egal, was du getan hast! Allein die Tatsache, dass du ihn berührt hast! Ich erlaubte niemandem, scharfe Gegenstände zu berühren. Dafür wirst Du bezahlen. — Bußgeld… — Гертен знает, что это-абсолютная несправедливость, но спорить с этим немцем было бессмысленно. Сделало бы ситуацию только хуже. Тилль отпускает девушку и немного отступает назад, все еще раздраженный, но уже лучше контролирующий себя. — Setzen Sie sich nun in die Ecke mit Blick auf die Wand. Ich möchte dich in den nächsten zwei Stunden nicht bewegen sehen. Ода подчиняется, отходя в угол комнаты и устраиваясь лицом к стене и склоняя голову, пока немец контролирует обездвиженность жертвы. — Sag mir, warum du mich so behandelst, Till? Was hab ich gemacht? — ее голос несильно дрожит. — Du weißt sehr gut, warum ich dich so behandle. Machen Sie sich nicht lächerlich. Obwohl, warum sollten Sie bauen, Sie arbeiten bereits für sie. Und ganz nebenbei ist diese Rolle genau das Richtige für Sie, — лицо Тилля ничего не выражает, а голос холоден, как его руки. — Aber es gibt sicherlich einen Grund, warum Sie mich als Opfer ausgewählt haben? Гнев Тилля снова вспыхивает при упоминании слова «жертва». — Es geht dich verdammt noch mal nichts an! Ода замолкает, слыша собственный пульс в ушах. Страшно. Этот немец же тоже человек, так почему именно такой? Выражение лица Агенштайна остается жестким, когда он смотрит на Гертен. Кажется, он получает некое садистское удовлетворение, видя, что Ода так боится его. — Du hättest in deinem hirnlosen Kopf endlich verstehen sollen, dass ich Ungehorsam nicht dulde. Wenn Sie mir nicht gehorchen, wird das Konsequenzen haben. Du verstehst? — Verstehen. — Wenigstens verstehst du etwas. Jetzt bleib sitzen, bis ich komme und dir etwas anderes sage, — Тилль отворачивается и уходит, оставляя Оду в полной темноте. Она сидит в полной тишине, пока сердце бешено колотится в груди. Жертва не смеет пошевелиться, опасаясь того, что может сделать с ней Тилль, если узнает об этом. Гертен понимает, что застряла в этой беспомощности, неспособная ничего сделать. Как собачка на поводке! Тишина тяжелым грузом давит на разум и через некоторое время она начинает погружаться в беспокойный сон, пока нервы истощены страхом насквозь.

***

Довольно скоро топот тяжёлых ботинок в коридоре возвращает Оду к происходящему, вытаскивая из беспокойной дремы. Она резко выпрямляется и сидит в безмолвном ожидании новых издёвок. Именно в этот момент в дверном проеме появляется Тилль с суровым и безэмоциональным выражением лица. Глаза девушки контрастируют с мраком, в котором она сидит. Почему-то Агенштайн выглядит более спокойным, чем раньше, хотя в его взгляде все еще видна враждебность. Он подходит к углу комнаты, где сидит Ода, и садится на корточки напротив нее. — Also, hast du geschlafen? — Nein. — Bist du dir sicher? Es kam mir anders vor, — тон Тилля насмешливый, когда он говорит это, придвигаясь ближе к Гертен и наклоняясь, пока не оказывается на одном уровне с лицом жертвы и не разворачивает ее голову к себе, из-за чего их взгляды встречаются, заставляя Оду вздрогнуть. — Du hast es nicht richtig verstanden… — Ach wirklich? Dann erklären Sie bitte, was Sie getan haben. — Die ganze Zeit blickte ich auf die Wand. — Und was genau hast du gemacht, als du auf die Wand geschaut hast? — глаза Тилля оглядывая Оду своим подозрительным взглядом. — Ich verbüßte ihre Strafe. — Deine Strafe bestand darin, unbeweglich zu sitzen! Bist du völlig taub geworden, als ich Anweisungen gegeben habe?! — Агенштайн встает в полный рост и выпрямляется. Теперь Оде еще страшнее, ибо над ней возвышается ее насильник. — Ich habe mich nicht bewegt! — Okay, dieses Mal werde ich es glauben. Heute wirst du in meinem Bett schlafen. Aus Sicherheitsgründen könnte man sagen, — в ответ на это Гертен кивает. — Braves Mädchen. Ich habe meine Lektion gelernt, — Тилль разворачивается и отходит к дверному проему, ожидая, что жертва последует за ним. Ода с усилием поднимается с пола. Конечности онемели, и казалось, что земля ушла из-под ног, но она следует за немцем, зная, что ей будет за неподчинение. Агенштайн ведет ее в просторную спальню, пока тело девушки ноет от длительной обездвиженности. Когда человек приводит ее в комнату, взгляд Оды падает на спальное место и оглядываясь на Тилля, может уловить намек на одобрение в его взгляде, поэтому ложится на край кровати, сворачиваясь в клубок. Немец наблюдает за тем, как она устраивается на кровати, и взгляд немного смягчается при виде этого. Гертен пытается отдышаться от энергозатратных движений с затекшими конечностями, но внезапно вздрагивает, почувствовав, что Тилль лежит у нее за спиной, и слегка обнимает ее за талию. Такого раньше никогда не случалось и этот факт вызывал напряжение. Он обнимает свою жертву, притягивая к себе так близко, как только может, когда его руки начинают ласкать ее пальцы рук. Ощущения его пальцев, скользящих по ее рукам, одновременно приятны и пугающи, но Ода не решается сопротивляться. Мало ли, за это ей тоже придется сидеть в одной позе несколько часов. Тилль резко понимает, что Ода, возможно, теперь боится сопротивления. Возможно, Гертен думает, что это подготовка к следующей порции грубого наказания. И его догадки верны: Ода действительно так думает. — Pssst, es ist okay. Das ist keine Feindseligkeit.

***

Эта ночь проходит достаточно спокойно. Ода бы даже сказала, что спокойнее и быть не могло. В ту ночь Тилль не был груб с ней, не бил ее, не наказывал, а просто обнимал, периодически успокаивая агонию Оды, периодически шепча что-то приятное ей в шею. Прикосновения его рук к ее рукам сейчас не причиняет боли, оно нежное и успокаивающее, и она обнаруживает, что позволяет себе погрузиться в его объятия. Тепло его тела окутывает ее, и она удовлетворенно вздыхает. Это освежающая перемена по сравнению с предыдущими ночами, когда он не подвергал ее ничему, кроме мучений и боли. Но учитывая даже такую послезакатную и предрассветную заботу и нежность, утром Тилль все тот же грубый немец.

***

На утро Гертен просыпается с отсутствием боли и усталости, помня события ночи, и ее сердце наполняется надеждой. Возможно, что Тилль, наконец, изменится в лучшую сторону. Она садится, из-за чего ее ноги теперь надвышаются над полом, чуть не доставая пальцами до него, и поворачивает голову в сторону немца, надеясь увидеть иное выражение лица, чем суровое и грубое без малейших признаков раскаяния или сочувствия. Агенштайн с серьезным видом что-то читает в листе бумаги, который держит. Замечая взгляд Оды, он складывает лист вдвое, кладет его на прикроватную тумбу. Немец ничего не говорит, когда поднимается с кровати. Его глаза все еще холодны и безразличны, в то время как он бросает короткий взгляд на темноволосую жертву, прежде чем повернуться и выйти из комнаты, а через несколько минут снова вернуться со стаканом в руках, где была налита непрезентабельная жидкость неестественного цвета. — Trink, du Idiot, — голос Агенштайна раздражительнее, чем обычно. Возможно, что так казалось. Девушка вздрагивает от резкости тона и поднимает зрачки, теперь смотря на немца. Запах и цвет жидкости пугает Оду, но она не может сопротивляться приказу Тилля, поэтому берет у него стакан с жидкостью и подносит к губам, ведь ничего не остается, кроме как выпить содержимое стакана. Больше не имело значения, жить или умереть. Этот насильник уже явно не изменится, судя по его двойственному поведению в разное время суток. Тилль стоит и наблюдает, как она пьет жидкость, по-прежнему не выказывая ни капли раскаяния или даже легкого беспокойства. Ода с трудом проглатывает жидкость, борясь с желанием выплюнуть ее, надеясь пережить еще один день, несмотря на жестокое обращение. Она задается вопросом, для чего нужна жидкость, и этой мысли достаточно, чтобы наполнить ее еще большим ужасом. Когда стакан опустошается, Тилль забирает его у Оды и ставит на тумбу поблизости. — Braves Mädchen. Steh auf und folge mir. Verstanden? — в ответ на это Гертен встает с кровати, чувствуя, как ноги подкашивает. Голова сильно кружится, когда она пытается сохранить равновесие. Возможно, это побочный эффект содержимого в стакане. Ода все же теряет равновесие и падает на пол, чуть не ударяясь головой о стену. — Idiot. — Агенштайн подходит к ней и хватает за руку, поднимая на ноги и поддерживая, пока она опирается на него. Его хватка крепкая, и Ода чувствует, как его пальцы сжимают ее запястье. Тилль смотрит на нее с легким раздражением во взгляде. Немец удерживает девушку, пока не убеждается, что она не упадет вновь, после чего, наконец, отпускает ее. Ода делает еще несколько шагов, пока оказывается у двери из комнаты, прежде чем последовать за Тиллем в ванную, пока сердце тревожно колотится. Он ведет ее туда, где в ванную течет струя воды, приблизительно семидесятиградусовой температуры. Перспектива оказаться в кипящей и обжигающей воде пугает.

***

Устрашающий момент наступил. Ода садится в ёмкость, уже чувствуя, как ее тело покрывается ожогами от соприкосновения с водой, хоть она и была в одежде, что немного смягчало увечья от температуры жидкости, но вода все равно обжигала так, что хотелось кричать во всю глотку, моля о пощаде. Но это так взбесило бы Тилля, что он наверняка решил оставить несчастную жертву в воде ещё горячее, но на этот раз уже без одежды. Ода пытается сохранять спокойствие и молчание, пока ее тело покалывает от обжигающей воды. Ведь немец прямо перед ней, и сверлит девушку своим непоколебимым взглядом. Оставалось только догадываться, наслаждается ли он ее страданиями, или просто надзирателем устроился. Случается неведомое чудо: Тилль выходит из комнаты, но, очевидно, ненадолго. В это же время Гертен взбревает в голову избавить себя от страданий, в том числе и дальнейших, и начинает агрессивно царапает руки ногтями, пока они не начинают кровоточить. После этого она с головой погружается под воду. Жидкость обжигает, но это гораздо лучше, чем терпеть долгие пытки всю оставшуюся жизнь. Кислород на исходе, в груди тревога из-за боязни воды. И наконец, когда воздух уже пропал, Ода рефлекторно вдыхает, и вода попадает ей в легкие, обжигая все внутри и оставляя за собой, наверняка, последние минуты, а может и секунды жизни. Через мгновение Агенштайн возвращается в помещение, и ещё не до конца затуманенным разумом девушка понимает, что вовремя среагировала на совершение самоубийства. Он бросает взгляд на ванную, и замечая погруженное с головой в кипяток тело, его самообладание дает трещину. Тилль наклоняется и вытаскивает Оду из ванны, прижимая к себе. На мгновение немец застывает на месте, держа жертву на руках. Он смотрит на нее сверху вниз, и его челюсти сжимаются. Глаза слезятся, черт бы их побрал. Несмотря на всю его предыдущую жестокость и безразличие, в этот момент он кажется довольно уязвимым. Его руки обнимают тело, и он прижимается лицом к ее мокрым черным волосам. Гертен беспомощно лежит в объятиях Тилля. Ее руки касаются бортика ванной, а царапины на руках почти перестали кровоточить. Ода не выживет, и это понятно. Она смотрит на него расфокусированным и затуманенным взглядом, пытаясь разглядеть черты его лица, чтобы, наконец, понять, что в голове у этого насильника. но не может этого сделать. Пульс совсем слабый, но девушке удается держать тяжёлые веки открытыми. До какого-то момента, пока она не сдалась. Ода умерла. Навсегда. Вы слышите? Ода Гертен мертва! И больше никогда не вернётся.

***

И Тилль больше не будет обнимать ее одной ночью, лежа на кровати. И она больше не будет спрашивать о причинах такого отношения к ней, с каждым разом ожидая все более честного ответа.

***

Он опускает ее тело на кафельный пол, смотря с печальным выражением лица, пока слезам удается не вытекать из глаз, и пока Тилль их сдерживает. Он прикасается к лицу тела, надеясь, что ему показалась ее асистолия. Агенштайн протягивает руку и проверяет пульс Оды, не чувствуя его. Только сейчас немец понимает все свои чувства, хотя они и противоречат друг другу: пока одна сторона жестока и холодна, противоположная страдает от недостатка любви и человеческого тепла.Он понимает, что оттолкнул единственного человека, который смог пробудить в нем эту тонкую, нежную человечность. И наконец, он понял, что довел до самоубийства единственного человека, который смог бы подарить ему счастье, если бы Тилль изменил отношение к Оде. Слезы начинают течь по его лицу, когда осознание совершенной ошибки захлестывает его. Агенштайн чувствует, как его сердце разбивается. Он вовремя не остановился, случайно подтолкнув Оду к самоубийству. Случайно. Он не думал, что она сделает что-то подобное. И не знал, как правильно выразить свои чувства без грубой оболочки… Разум Тилля полон раскаяния и вины, он не вовремя осознал, как ему была небезразлична девушка. Он хочет повернуть время вспять и забрать все слова, которые он сказал ей, свое жестокое поведение, все случаи, когда он пользовался ею, наказания, которым он ее подвергал. Но немец понимает, что бессилен, и все, что он может сделать сейчас, это смириться с тем фактом, что довел женщину, которую любил, до смерти. Но осознать это просто невозможно…