Американская мечта

      1933 год. Америка. Нью Йорк.       Мне почти тридцать один.       Кто-то скажет, что тридцати лет мало, чтобы почувствовать вкус жизни, и стоит тратить деньги на развлечения. Кто-то возразит, что это уже много — пора остепениться, обзавестись милым домом и женой. Кто-то к этому возрасту успел всё, а кто-то только начинает. Кто-то заработал состояние, а кто-то потерял всё. Тридцать — словно половина пути. Общество твердит, что к этому возрасту ты должен знать, чего хочешь, и понимать, каким будет твой следующий шаг.       А я колеблюсь.       Достаю начатую пачку сигарет за десять центов, закуриваю. У меня пять сигарет на размышления.       Первая.       Я не болен. Но воздух в лёгких тяжёлый, будто на грудь давит пара мешков с зерном. Каждый вдох даётся труднее. Но мне нужна ещё одна затяжка противной сигареты — после неё станет легче.       Я не заработал миллионы. Не открыл бизнес. Но и бедняком меня не назвать. Работал, где мог, стараясь обеспечить семью. Я не путешествовал по миру, не катался на белоснежных лайнерах, но одно грузовое судно перевернуло мою жизнь.       Я не встретил «ту самую» женщину. Не завёл семью, как хотела мать. Кажется, всю жизнь я был долбаным геем. Любил и был любимым, но не знал той искренней любви, о которой пишут в романах. А хотел её. Искал ее.       Вторая.       Тремор в руках ослабнет. Голова заболит меньше. А я, затянувшись, посмотрю в окно на сверкающий ночной город.       Я приехал сюда в 1919-м. Наш «прогрессивный» мир рухнул за четыре года войны. Вернувшиеся солдаты увидели голод, нищету, безработицу. Порой казалось — легче было умереть на поле боя, чем выжить в этом аду.       Я жил в Италии. Помню разбитые улицы. Грязь. Голод. Помню, как отец и брат вернулись домой. Я был рад — значит, мы не умрём с голоду. Но не всем так повезло. Улицы быстро заполнились сиротами, калеками и контуженными.       А на фоне всеобщего горя, словно оазис в пустыне, цвела Америка. Отец говорил: «Богачи нажились на этой войне, и все они — здесь». Война не пришла на их землю. Танки не крушили их дороги, пули не пробивали стены домов. Зато их заводы штамповали снаряды для чужих войн. Их промышленность работала, пока наша горела. Они продавали, наживались, строили свои города. Они снимали фильмы о богатстве, писали книги об «американской мечте», сочиняли джаз, блюз и кантри. Они жили в этих аккуратных домиках с зелёными газонами, носили дорогие костюмы и катались на роскошных авто.       А я, шестнадцатилетний паренёк, жаждал этого праздника.       Война разрушила не только мой дом — она добила терпение родителей. Мы собрали жалкие пожитки и погрузились в трюм ржавого судна. Плыли через океан, как живой груз, среди таких же отчаявшихся. Холод. Голод. Сестра плакала у меня на руках. Сам я сдерживал рёв, но мы терпели — ведь за океаном ждала лучшая жизнь.       А когда приплыли — я понял, как был глуп.       Третья.       Веки станут тяжелее и будет чуть кружиться голова, но это будет приятное головокружение. Я знаю, что через пару затяжек мои мысли станут легче, а воспоминания, картинками проносившиеся в голове не будут заставлять сердце болеть.       Мы осели в Нижнем Ист-Сайде. Местные называли его «Маленькой Италией» — ведь именно здесь ютились тысячи эмигрантов с моей родины. Но это было гетто. Грязное, нищее, вонючее гетто.       Мы жили в квартире с кучей соседей – таких же итальянский семей, бежавших от разрухи.  У каждой семьи своя комната, в нашем случае, на пять человек. Отец, мать, мой старший брат, я и младшая сестра. Одна грязная кухня, узкий коридор, нет отопления, нет ванны с туалетом. Олицетворения нищеты. Работу было найти сложно, а если и находили, то зарплата была минимальная. Ситуация оказалась не лучше, чем на родине, но отец верил, что, если тяжело и честно работать, можно разбогатеть и начать жить той самой американской мечтой.       Поэтому родители и старший брат вкалывали с утра до ночи, и я почти не видел их, ухаживая дома за младшей сестрой, которой было всего 2 года. Я был юн и предоставлен сам себе. Я не знал английского языка и у меня не было друзей, многие остались в Италии. Утром я дрался на улицах с хулиганами, за лишний цент, что бы у сестры завтра было свежее молоко. А вечером, мои уставшие родители и брат возвращались на ужин из пустой похлёбки.       А где-то там, за пределами нашего района были красивые дома с ровным газоном и счастливые дети, в роскоши и тепле. Их родители танцевали в барах, ходили по магазинам, ездили на дорогих машинах и выполняли любую их прихоть.       Именно в таком доме жил Уолтер Клейн. Американец, рожденный в этом милом, слащавом доме, с богатым отцом и сердобольной матерью. Наш с ним миры никогда не должны были пересечься.       Четвертая.       Холодными пальцами я покрепче зажму сигарету и, закрыв глаза, провалюсь в бездну. И только тлеющий огонек на конце сигареты удержит меня в настоящем.        Мой мир был ближе к Валентино Романья.       Он ходил в длинном плаще, шляпе, на его ногах были блестящие туфли. Он курил дорогие сигары, а на его руке было два перстня с драгоценными камнями. Он тоже жил в другом районе, в красивой квартире, ездил на дорогом автомобиле. Но он был итальянцем, одной со мной крови.       Валентино часто приезжал со своими друзьями в мой район и забирал оттуда молодых парней, которые через некоторое время либо были столь же богаты, либо выбрасывались в старых мешках из автомобилей хладными трупами, на улицу, с которых их когда-то подобрали.       Мои родители их не любили и соседи тоже, а я каждый раз опускал глаза вниз и старался убежать как можно быстрее, когда они проходили рядом. Никто никогда ничего не говорил о них, но все знали кто это. Я видел их у себя на родине и знал, что это мафия.       Я не хотел с ними связываться, но знал, что это единственный путь добиться денег. В те годы терять было уже нечего, ведь мы все потеряли.       Пятая.       Это были три жизни в одном городе. Нищее гетто в Нижнем Ист-Сайде, в котором жил я. Красивая жизнь белого мальчика из пригорода. И подпольный, опасный, но богатый мир мафиози.       В 1920-м всё изменил Сухой закон. И наши миры пересеклись.       Я любил Валентино Романья. Меня любил Уолтер Клейн. И, когда дверь моей квартиры откроется, я лишь улыбнусь мужчине в дверном проеме и крепко обниму его. Потому что после пятой сигареты я выбрал свой дальнейший путь. Возможно, нас осудят, возможно, мы даже не будем счастливы. Но, теплые руки, сжимающие меня в своих объятьях, будут кружить голову больше, чем пять сигарет.       А пока — я закуриваю первую сигарету, погружаясь в воспоминания минувших дней.