Я буду здесь, чтобы стеречь твой сон

— Нет! Не надо! Вэл, пожалуйста, хватит! Хаск резко просыпается посреди ночи от загнанных криков Энджела. Энтони лежит слева от него, на их кровати, и, сжавшись в комок и дергая конечностями, испуганно шепчет слова, которые Хаск с ужасом разбирает. — Энджел, — зовет Хаск, но кошмар Энтони слишком крепок, и его голос не прорывается сквозь пелену боли и ужаса. — Нет, прошу, только не там, мне больно… Блядь. — Энджел! — уже почти кричит Хаск, чувствуя, как все внутри него клокочет от вскипающей злобы к невидимому обидчику его друга. Сон мгновенно спадает, уши его прижимаются к голове, хвост нервно мечется под одеялом, а шерсть невольно поднимается дыбом, но он немного приглаживает ее мысленным усилием — чёртовы инстинкты. Он не признается себе, что реальная причина всех этих реакций едва ли сугубо в животных повадках — на самом деле она в неподдельном испуге за Энджела. А то, как отвечает на это его тело — лишь побочный эффект от его кошаче-демонической ипостаси. Энтони резко распахивает глаза, дышит учащённо, сглатывает слезы, оцепенело глядит перед собой. — Энджел? — полушепчет Хаск, но Энджел не отзывается, все таким же невидящим взором смотрит вникуда и тяжело дышит, словно перед глазами все еще наблюдает картинки из пережитого кошмара. Хаск задумывается, не налакался ли чего Энджел вечером, что могло спровоцировать такое побочное состояние, не подбросили ли ему чего. Хотя при его работе и жизни разве можно удивляться приходящим по ночам кошмарам? Хаск быстро включает тусклый ночник, что стоит на тумбочке у кровати, и решается осторожно притянуть Энджела к себе, обнимает, Энтони не сопротивляется, только весь резко напрягается, чем встревоживает бармена еще больше. — Отпусти меня! — вдруг лихорадочно просит Энджел, внезапно начиная вырываться, очевидно еще не до конца вернувшийся в реальность из мучавшего его сна. — Эй-эй, это я, это всего лишь я, — успокаивающе басит Хаск, чувствуя не проходящий испуг Энтони и помня, что в темноте он видит хуже него, после чего, не сдержавшись, слегка прикрикивает, — прекрати же лягаться, идиот, сейчас выбьешь мне что-нибудь. Энджел испуганно застывает, медленно моргает несколько раз, а после поднимает взгляд и находит глаза Хаска с жёлтой радужкой, встревоженно глядящие на него из близкой полутьмы. — Х-хаск? — удивлённо роняет Энджел, уставившись на него так, словно видит впервые в жизни, но очевидно окончательно понявший, где он и с кем. — Нет, Аластор, — беззлобно шутит Хаск. — Давно это у тебя? — ровно спрашивает дальше, имея в виду неприятное ночное видение. Хотя это еще сильно мягко сказано. Хаск даже не хочет предполагать, что там было. — Пф, это ерунда, — отмахивается Энджел. — Давно это у тебя? — повторяет бармен уже более требовательно, зная, что, даже претерпев в своей жизни столько, Энджел предпочитает все держать в себе, боится грузить своими проблемами других, стыдится рассказывать о своих лишних тревогах, не хочет быть навязчивым, скрывая все это под известной маской. Хаска это неимоверно бесит, но с Энджелом он выучился терпению. Он знает, что Энджел все еще учится открываться и доверять ему. И будет ждать столько, сколько надо. Потому что и сам учится этому же. Они делают это вместе. С недавних пор. — Не помню, — отстраненно пожимает плечами Энтони, отводя взгляд, — когда твоя жизнь сама по себе кошмар, к ночным кошмарам привыкаешь быстро. Нет особой разницы, граница стирается… Так что не волнуйся, и прости, что разбудил, это чепуха, правда, — Даст пытается улыбнуться, но улыбка выходит до отвращения натянутая, грустная, что заставляет старое сердце Хаска болезненно сжаться. Несчастный вид Энджела, который Энтони скрыть не удается, только усугубляет ситуацию. Привык он, как же! А сам сейчас весь дрожит, глаза пустые, потому что своим измученным умом он все еще в том кошмаре с его уебанским боссом, который не дает ему покоя даже, блядь, в чертовом сне. Хаск молча обнимает Энджела, и Энджел, замерев в нерешительности на несколько мгновений, обнимает в ответ, но как-то слишком слабо. Прижимая все еще напуганного Энджела теснее к себе, Хаск закрывает глаза для лучшей концентрации и, вопреки всем своим внутренним принципам и зарокам, начинает тихонько урчать, провоцируя звук своими же усилиями. — Хаск, ты сейчас… — радостное изумление наполняет голос загоревшегося счастливой эмоцией Энджела. — Заткнись, — не зло бурчит Хаск, — просто, блядь, заткнись, пока я не передумал, молча прижмись ко мне и слушай. Это… должно помочь. Я думаю. Какая-то хуйня про частоту вибраций или типа того. Энтони слушается, никак не комментируя это интересное открытие, которое разрешил сделать ему Хаск по своей же воле, хотя очень бы хотел, о чем бармен знает. Но Энджел все-таки, как ни поразительно, послушно молчит. Хаск тем временем продолжает старательно мурчать: все более громкие, бархатистые звуки выходят из его груди, настраиваясь на единую мерную, глубокую тональность. И при этом думает, что будь у него возможность, он бы забрал часть боли Энджела себе или бы даже освободил его из-под контроля этого гребаного сутенера, сам бы выцарапал глаза и ободрал все крылья этому недоделанному Мотыльку. Но не может. Не может, потому что сам будучи на коротком поводке у могущественного демона-Оверлорда, в чьих лапах оказалась его душа, страдает от таких же страхов, кошмаров и бессилия собственного положения. Он знает, что Энджелу приходится еще хуже, но отчасти, конечно, его понимает. Даже больше чем отчасти. Ведь они действительно пара неудачников. И по этой причине должны держаться вместе. А может и не только по этой. О последнем Хаск пока сильно не задумывается. Однако одно уже знает точно — нет, Энджел больше не должен страдать. Все это надо прекратить. И хотя сейчас Хаск не видит выхода ни из своей проблемы, ни из проблемы Энджела, мысленно клянется себе, что все это так просто не оставит. Не оставит Энджела наедине с болью и страхами, не даст больше изводить и губить себя. А сейчас — успокоить своим мурлыканьем — пожалуй, меньшее, что он может сделать для него. Но пока этого достаточно. Через минуту или две Хаск не без тайной радости чувствует, что Энджел полностью расслабляется в его обьятиях, совсем перестает дрожать, и даже, что удивительно, кажется, начинает засыпать — мурлыканье как нельзя лучше возымело свой лучший седативный эффект. Не размыкая объятий, Хаск ложится, снова укладывая их обоих на постель в вертикальное положение, и уже готовится заснуть сам, однако Энтони медленно открывает глаза, давая понять, что еще не спит. Сонным он совсем не выглядит. В его горящих живым интересом глазах стоит только острое любопытство и немой вопрос, на счет которого, Хаск всеми фибрами души, надеется, что ошибается, но уже мысленно смиряется, что дурацкой просьбы Энтони ему не избежать. — Можно я тебя поглажу, Хаск? — Нет, — отрезает Хаск и прекращает свое мурчание в один момент. — Ну пожалуйста, — просит Энджел, и Хаск видит мольбу в его глазах. — Ладно, только быстро, — ворчит Хаск, сдавшись на удивление легко для себя же самого. Энджел тянет любопытную руку и начинает осторожно поглаживать Хаска между ушами, нежно перебирая пальцами шерсть. Хаск чуть стискивает зубы, пытаясь не выдать своих эмоций — поглаживания оказываются приятными. Даже больше, чем просто приятными. Слишком долго к нему никто не прикасался, тем более не ласкал таким вот, казалось бы, естественным для его кошачьей природы способом. Да он бы и не позволил никому, честно говоря. Но Энджел — другое дело. Если это поможет Паучку отвлечься и окончательно забыть о своем кошмаре, доставить хоть немного чистой, искренней и веселой радости его искалеченной дерьмовой жизнью душе — то он готов потерпеть. Хотя нужно ли терпеть, когда ощущения оказываются настолько приятными и расслабляющими? Такими, что Хаск, не контролируя свое же тело, начинает тихонько-тихонько мурлыкать. Уже неосознанно и все громче, потому что исходит это от настоящего удовольствия, а не как минуту назад, когда он делал это специально для Энджела. — Ой, Хаск, ты снова мурлычешь, — Энджел звучит и выглядит так, словно еле удерживается, чтобы не запищать от радости. — Энджел, если ты кому-нибудь расскажешь, я клянусь… — тихо рычит Хаск, обнажая зубы. Энджел сразу же прекращает поглаживания, рука его замирает в растерянности, и Хаск быстро меняется в лице, почти мягко настаивает: — Я не говорил, чтобы ты прекратил, Энджел. Энджел, мгновенно обрадованный, снова начинает гладить Хаска, скользит рукой вниз, к щекам, мягко ласкает шерсть там, после — аккуратно чешет за ушком, лишь слегка зарываясь в шерсть пальцами. Хаск вновь закрывает глаза, громко урчит, позволяет себе наконец полностью расслабиться. Потому что за ушком — приятнее всего. Это оказывается последняя капля. Запрещенный приём. Но Энджелу он, конечно, не признается. — Ты такой милый, Хаски, — тихо улыбается Энджел, так весь и сияя, полностью поглощенный им. И Хаск думает, что если бы не ночь и не сон, постепенно снова нападающий на них обоих, Даст сейчас бы до потолка прыгал. Отвратительно. — Я, блядь, не милый, — ворчит Хаск, но при этом мурлыкать не перестаёт, и, вопреки же собственным словам, только больше подставляется под гладящую его руку, к которой присоединяется и вторая, начиная чесать за вторым ухом. — А, по-моему, очень даже милый. Совсем как настоящий котик. На это Хаск уже почти не злится, а только шумно вздыхает, странно не желая сейчас спорить с Дастом. Пусть считает его кем хочет в конце концов. Похер. А вообще… разве кто-нибудь когда-то называл его так? Милым. Нет, наверное. Мог ли вообще кто-нибудь? А Энджел вот назвал. И прозвучало это не как издевательство или шутка, как в некоторые предыдущие разы, что были отвратительным, наигранным недофлиртом — а просто и искренне. Почти как… комплимент? Странная сегодня ночь. Определенно странная. Но не плохая. Совсем нет. Хаск размышляет обо всем этом, и вместе с бархатистыми урчаниями в его груди опять же против его воли зарождается что-то очень теплое и приятное. Давно он не чувствовал себя так хорошо и спокойно. Умиротворенно. Действительно давно. Он уже не помнит сколько прошло. Спустя некоторое время через свое же мурчание Хаск слышит зевок Энджела и, открыв глаза, осторожно отстраняет его руки от своего лица: — Ну все, хватит. Хорошего понемногу, — голос его такой расслабленный и мягкий, что кажется самому Хаску каким-то чужим. Они чуть отстраняются друг от друга, возникает недолгая тишина. — Хаск? — Мм? — Спасибо. Что разбудил и… успокоил потом. Обычно я не могу быстро проснуться, даже сам не знаю почему, и вижу такие кошмары дольше, чем хотел бы, хотя на самом деле… вообще не хочу их видеть… я так от них устал… — и снова признание Энджела мучительно проникает прямо в сердце Хаска. Хаск хочет что-то сказать, но вдруг ловит уязвимый взгляд Энджела и чувствует, как чужая ладонь мягко накрывает его щеку, теплые длинные пальцы еще пару раз легко проходятся по шерсти там. И, недолго думая, поддавшись какому-то странному порыву, Хаск поворачивает голову и в ответной благодарности целует-лижет Энджела в ладонь. Хаск слышит его тихое, счастливое хихиканье, а вот выступивший на щеках легкий румянец не замечает. — Хаск, щекотно же… ну, Хаск… а почему ты все это время скрывал, что… — Обо мне завтра поговорим. А сейчас спи уже, Энджел, — велит Хаск, однако голос его, хоть и строгий, но одновременно необычно добрый. Он притягивает Энджела к себе, и Энтони уютно устраивает подборок промеж его ушей, прижимается к теплому как грелка телу Хаска, удобно переплетает их конечности на хаотичный манер. Удивительно, но обоих такое положение более чем устраивает. — Спокойной ночи, Хаски, — тихо говорит Энджел. — Доброй ночи, Энджел, — ответно шепчет Хаск, искренне надеясь, что оставшиеся часы ночи такими и будут для Энджела. Хаск засыпает позже Энджела, и хотя спит как убитый, острый кошачий слух его не дремлет, готовый уловить любой болезненный звук со стороны Энджела, чей сон заботливо бережёт всю ночь, держа в своих лапах надёжно и крепко.