Почему ты один?

Почему ты один? Этот вопрос звучал постоянно. Задавали его не то, чтобы совсем часто, но с пугающей регулярностью. Нет, сначала он вполне вписывался в стандарты, но потом брак с Мэрилин, от которого все (и в первую очередь она) так многого ожидали, начал трещать по швам. Ссор не было, было постепенное отдаление, потеря контакта, ушло желание быть вместе. Да ещё дети… для Мэрилин семья без них — не семья, для Александра… Поначалу он считал, что у него уже есть ребенок — Олег. Но потом его мальчик начал взрослеть, и именно тогда всё полетело в тартарары, спокойная жизнь кончилась, начался кошмар. Впрочем, даже к кошмару, как оказалось, вполне можно притерпеться, ввести его в рамки, сделать частью привычной жизни. А ещё научиться честно отвечать на вопросы, избегая самого главного. Когда спрашивала мама, он, не кривя душой говорил, что не встретил женщину, с которой хотел бы быть вместе. Отец, к счастью, неудобных вопросов не задавал. Ну а Олег… Это, пожалуй, самое сложное. Когда его любимый ребенок приехал покорять Москву и начал свой триумфальный 21-й сезон — тонкий, высокий, по-мужски широкоплечий, но по-подростковому колючий, его ещё можно было просто игнорировать. Взъерошить волосы или хлопнуть по плечу и сказать: — Нос у тебя не дорос, мелкий, чтобы интересоваться, что у твоего брата и с кем. Срабатывало, но недолго. Олег оказался настырным, к тому же не заметить, что Саша одинок, было несложно. Вопрос изменился: — Ты всё ещё любишь Мэри? Здесь и лукавить не нужно: — Нет, не люблю. Она мне дорога, но не как жена и даже не как женщина. Просто друг, близкий человек. — Тогда почему ты себе никого не найдешь? Ты красивый, умный, популярный, улыбка такая… просто сумашедшая. У тебя столько фанаток, выбирай любую. Вот это уже возможность выкрутиться: — Фанатки? Фи! Олег, ты в своём уме? Чтобы со мной обращались как с экспонатом из музея имени Великого Александра Шепса? — И всё-таки, почему ты один? Можно же наконец ответить откровенно: — Я не один, я с тобой! — Но я уеду! — Вот тогда и спросишь, а сейчас — не один. Это ведь и есть та самая неудобная, никому не нужная правда. «Я не один, я с тобой». Можно без всяких натяжек, искренне, кому угодно сказать: брат для меня самый дорогой человек на свете. И на этом поставить точку. Для чужих всё кажется ясным — прекрасная семья, отеческая забота, глубокая эмоциональная близость. Для себя, внутри — это пытка. Помогало единственное — по факту ему не в чем себя упрекнуть: ни одного лишнего слова, жеста, взгляда (ну разве что в спину, или если удавалось застать Олега спящим, присесть рядом и просто смотреть, как дрожат ресницы, поднимается и опускается грудь, как он переворачивается на другой бок и что-то бурчит себе под нос). Можно ведь спокойно и без утайки говорить: я очень люблю своего брата, никто и не заметит подвоха. Но именно этот подвох делал жизнь невыносимой. Когда Олег был рядом хотелось, нестерпимо хотелось… всё разрушить. Прижаться, обнять, поцеловать… и остаться на всю жизнь без него, уже по-настоящему без него. Нет, один поцелуй того не стоил. Потом, когда Олег вернулся в Самару, чувства словно притупились. Не только любовь, все чувства разом. Остались обычные дела, иногда короткие отношения, и… ничего лишнего даже наедине с собой. Он — ТВОЙ БРАТ. А это значит, что можно поставить его фотографию в рамку, даже повесить совместный портрет на стену… и, собственно, всё. Никаких фантазий, никаких: «Что было бы если бы». Не если. Не было, нет, и не будет. А дальше Олег вернулся, и наступил ад. Его мальчик стал совсем взрослым, равным. Воспоминания о детстве отступили, их можно было оживить искусственно — шутками, подколами, но это не спасало. Когда в Олеге не осталось ничего детского, к нему начало тянуть до одури, до дрожащих рук, сведенных бедер, до боли в паху. Скорлупа самоконтроля понемногу трескалась. И… у Олега никого не было. Это буквально сводило с ума. Если бы брат был счастлив с кем-то другим, его легче было бы отпустить. А так… Но, как выяснилось, в аду тоже можно жить, забив на тело, задавив его… В остальном, всё было непередаваемо, сказочно. Они вместе проводили ритуалы, управлялись с магазином, записывали песни, вели тренинги, снимали клипы. Понимали друг друга с полуслова или совсем без слов. Голова кружилась, сердце болело, но каждый вечер Саша рвался домой, к единственному человеку вдали от которого буквально не мог дышать. Без него так холодно! Рядом — теплее, но всё равно… «Битва Сильнейших» хоть как-то сдерживала, задавала ритм, Олег так хотел победить, доказать, что ни в чём не уступает. Это отвлекало, дарило цель — помочь, поддержать, обогреть, накормить. Саша сделал всё, что он него зависело, отдал всё что мог. Перед финалом позвонила мама: — Саша, я волнуюсь, как там Олег. — Всё хорошо, он лучший. — Я не об этом. У него девушка появилась? — Вроде бы нет, но он же взрослый мальчик, сам разберется. — Боюсь, что нет. Сынок, ты сейчас у него и за меня, и за папу, и наверное даже за девушку. — Интересная мысль… — Пойми, у Олега всё есть — дом, забота. Но ему нужно жить самому, иначе… Время уходит, это только кажется, что всего двадцать пять. Дела, проекты, слава — такое затягивает, а своя семья, дети — главное, как без этого? — Ну я же как-то живу… — Как-то… А Олег за тобой повторяет. Пора ему самому, своим умом. Нельзя так как ты. — Да, наверное пора. И вот «Битва» закончилась. Его брат победил, ну почти… в конце концов какая разница кому сначала досталась рука? Всё равно первым на ней появилось имя Олега Шепса. Через три дня после финальных съемок Саша решился: — Олег, тебе стоит съехать. Серо-зелёные глаза посмотрели с изумлением и обидой: — Почему? — Потому что я привык жить один. Я — старый холостяк, бабка, как ты сам говоришь. И ты прав. Но ведь нельзя вечно жить в бабкиной квартире. Старушка прекрасно справится одна. — Саша, ты — не старушка. Здесь что-то не то. У тебя кто-то появился? — Нет, и не появится. Кроме семьи, мне никто не нужен. — Отлично, мне тоже. — Олежка, это я — склочник и эгоист. Кроме родных, меня никто не выдержит. А тебе стоит подумать о своем доме. Ты же сюда даже привести толком никого не можешь, пока я за стенкой. — А если я не хочу? Я, может, уже привык… Саша, я всех своих друзей, всех девушек сравнивал… с тобой. Нет, не в том смысле. Но меня так никто не понимает, чтобы даже слова не нужны. И борщ мой любимый так никто не приготовит… Тебе-то хорошо, ты двенадцать лет прекрасно жил без меня, а я всегда с тобой. Я пробовал — в другой квартире, в другом городе, мне не нравится. Всё-таки прогонишь? — С ума сошёл? Как я тебя прогоню? Ты для меня самый важный человек на свете. Просто… это я уже привык быть без партнера. Взгляд становится пытливым, колким: — Партнёра? Саша, я давно хотел спросить, тебе нравятся мужчины? — Какая разница? Ну хорошо, нравятся… иногда. Но жить я бы ни с кем не хотел. — Даже со мной? — Олег, хватит! Теплые пальцы ложатся на руку, накрывают, ласкают. Тело снова бунтует, губы дрожат, в глазах плывет: — Перестань! — Саша, что происходит? — Ничего! О господи! Не могу больше! Олег, ты действительно хочешь знать? Во мне проблема, во мне! Ты всё спрашиваешь, почему я один? Потому что… я… когда ты вырос, я понял, что мне никто другой не нужен. Вообще никто. Я никого и никогда не смогу полюбить, ведь я уже люблю… тебя. Тебя, слышишь? Поэтому уезжай. Это гадко, это неправильно жить в одной квартире с тем, кто хочет родного брата. Олежка, я старался, изо всех сил старался держать себя в руках. Я никогда… ничего… Но я больше не могу, понимаешь? Не могу! Я спать почти перестал, потому что ты мне снишься, я таблетки пью горстями… Ты для меня единственный, и это невыносимо! Уходи, пожалуйста, прошу тебя, умоляю, уходи сам. И не нужно меня жалеть. Я мерзавец, извращенец. Я не хочу сорваться и начать лезть к тебе, но я обязательно сорвусь, потому что всё, край. Уходи прямо сейчас, прошу! Без объяснений, просто не говори ничего… Я правда люблю тебя, и как брата тоже, только… Я ведь пытался… хоть с кем-то, не с тобой. Раньше немного выходило, а сейчас… совсем нет. Я не знаю, почему всё только хуже со временем, но это уже сильнее меня. Прости, пожалуйста прости и уходи… уходи, Олежка… Рыдания душат, но это хорошо. Можно закрыть лицо руками и просто подождать, когда хлопнет дверь. Но шагов не слышно. Теплые руки обнимают за плечи, разводят ладони. Родные пальцы вытирают слёзы. А потом губы прикасаются к губам. Дрожь стихает, тремор отпускает. Мир гаснет. Кажется, что ты целуешь сердце. Это было долго или коротко? Время осталось где-то там, далеко. — Сашка? — Ммммм? — Помнишь теорию о двух половинках? Когда я поцеловал тебя, то впервые почувствовал себя целым.