вам и не снилось горе

письма приходят не реже раза в неделю. уилл достаёт их из почтового ящика, возвращаясь из школы. он перебирает кипу рекламных листков и конвертов со счетами в поисках единственного, в адресной строке отправителя на котором: 'хоукинс, штат индиана'. уилл ощупывает его руками. конверт оказывается тонким. внутри лишь одно письмо. уилл знает, оно предназначено не ему — майк не писал ему уже несколько месяцев. уилл привык. почти привык. он хочет верить, что привык. но в его груди, там, где бьётся сердце, всякий раз теплится напрасная надежда на то, что в конверте будет два письма. он бросает почту на тумбочку в прихожей вместе с ключами от дома. и всё же конверт из родной индианы он оставляет в руках. затем, чтобы протянуть его одиннадцать, в нетерпении вскочившей с дивана в гостиной и бегущей в его сторону за тем самым конвертом. для уилла остаётся загадкой, почему она сама не достаёт его из ящика, когда приходит домой. она возвращается раньше него. первое время она так и поступала: бежала с парковки прямиком к ящику, иногда по газону — не по дорожке. но уже несколько недель она, подпрыгивая от желания прочесть новое письмо, ждёт уилла на диване в гостиной, позволяя ему доставать письма дрожащими от волнения руками. уилл думает, она жалеет его. после того, как майк перестал писать ему, её взгляд при получении письма, предназначенного ей, стал виноватым. и с каждым разом вины в нём было всё больше. уилл догадывается, она тайно надеется, что майк напишет письмо и для него, и, похоже, ей хочется, чтобы уилл увидел его первым. так отчаянно хочется, что она борется с собственным природным любопытством не на жизнь, а на смерть, смиренно проходя мимо ящика всякий раз, когда флажок оказывается поднят. уиллу становится неприятно оттого, как жалко он, должно быть, выглядит, раз одиннадцать идёт на такие жертвы. возможно, она даже просила майка в собственном письме написать уиллу: раньше она приносила ему каждое написанное крупным детским почерком письмо для проверки перед отправкой. она больше так не делает. хотя причина может быть и в другом. и всё же, когда она стучала в незапертую дверь его комнаты с новым наивным посланием в руках, ему казалось, что они становятся ближе. она доверяла ему то, что было предназначено майку. уилл чувствовал укол совести, когда думал об этом. он бы никому во всём мире не доверил того, что связывало их с майком. это всегда было их. только их. но теперь это становилось лишь его. его воспоминаниями, его мыслями, его болью. и только. поначалу он чувствовал, как рушится их давшая трещину многолетняя дружба. письма были короткими, поверхностными, написанными будто вскользь. предназначавшимися не близкому лучшему другу — чужому человеку. потом их не стало вовсе. уилл оправдывал своё отчаяние именно горечью потери лучшего друга. кто угодно чувствовал бы себя подавленно на его месте. но грудину ломало такой болью, выворачивающей, казалось, наизнанку его самого: рёбра, будто сломанные, раскрывались, обнажая сердце, лёгкие, чувства. подлинные. настоящие. уилл не смог долго прятать их от себя самого. он любил майка не как друга. он майка любил. так любил, что лучше было умереть, чем жить без него. уилл это понял, только оказавшись в двух с половиной тысячах миль от него. прежде его любовь была такой естественной, что он её не замечал. когда он полюбил майка? уилл не знал. похоже, он любил его всегда. всю жизнь. возможно, он любил его ещё до того, как они встретились. осознание пришло только тогда, когда он его лишился. не после переезда; постепенно. с каждым всё более скудным письмом майка будто отрывали от него, как живую плоть от живой плоти. и если дружба позволяла уиллу быть рядом — быть с ним, — то что у него было сейчас, кроме разбитого вдребезги сердца? кроме разбитого сердца и картины за закрытой дверью его комнаты, у него не осталось ничего. уилл пишет её для майка. представляет, как подарит при встрече. но чего он хочет? зачем он это делает? что он собирается ему сказать? зачем он собирается ему что-то говорить? уилл не знает. в нём так много боли кроваво-красной, любви кроваво-красной тоже, что он не может иначе. всё это выплёскивается из него на холст, и он ничего не может с собой сделать. он всё чаще думает, что майк никогда её, картину, не увидит. он не имеет права показывать ему. ни её, ни собственные чувства. дело касалось не только них двоих — одиннадцать. она была теперь его сестрой. но кроме этого. кроме того, что он был обязан ей жизнью, кроме того, в каких лишениях жила она; кроме всего этого, она была простым человеком. человеком, сердце которого будет разбито, если она узнает правду. если кто угодно узнает правду. и всё же, несмотря на осознание этого, уилл не может не представлять — совсем изредка, всего на пару секунд в темноте своей запертой комнаты, — как майк целует его. но если бы только майк его любил, ему бы не нужны были поцелуи; ему бы не нужно было больше ничего. только бы он его любил. только бы он его любил. только бы любил. уилл берётся за ручку двери, ведущей в его спальню, собирается уйти, закрыться в себе в комнате снова. и одиннадцать окликает его. она напоминает, что они договорились заказать пиццу и смотреть вместе кино вечером. уилл забыл. совсем забыл. он обещает поработать совсем недолго и придти. уилл всегда держит слово. одиннадцать кивает, собирается было уходить, но оборачивается в его сторону. она говорит, неумело скрывая улыбку: — а я догадалась, почему ты не разрешаешь мне больше смотреть, как рисуешь. — почему же? — спрашивает уилл севшим голосом. — это для кого-то, кто тебе нравится, правда? для девочки из школы, — говорит одиннадцать, склонив голову набок, и теперь улыбается ему открыто. — вовсе нет, — отказывается уилл. в его груди что-то обрывается. то ли облегчением, то ли безысходностью. — ладно, не хочешь — не говори, — одиннадцать пожимает плечами, — но она, должно быть, очень хорошая, раз ты так стараешься для неё. она всё ещё улыбается наивно-радостной улыбкой, и уилл заставляет себя улыбнуться ей в ответ. когда одиннадцать уходит, он запирает дверь изнутри. прижимается к ней спиной, опускается по ней на пол и тихо плачет, обняв колени. так, чтобы никто не услышал.