Вампир в коммуналке.

      Лёгкий вечерний ветерок приятно освежает после знойного августовского дня, позволяя, наконец, перевести дух и не сетовать ежечасно на то, сколь назойлива ныне летняя жара. Провести званый вечер, именуемый в свете балом, в конце лета княгиня Н. предложила супругу самолично, будучи весьма неглупой женщиной и справедливо полагая, что в виду завершения уборки княжьих угодий и собственных наделов, а соответственно и скорых поступлений от предстоящих крестьянских повинностей и прочих поступлений, сии расходы хоть и несколько затронут бюджет имения, но, тем не менее, не сильно ударят по финансовому благополучию последнего. Предстоящие вливания всенепременно должны были уравновесить все затраты и сделать их до смешного незаметными на фоне ожидаемой прибыли.       Затворничать и отказывать в подобных вечерах в светском обществе считалось моветоном и проявлением бестактности и могло вызвать ненужные пересуды и обвинение в ханжестве и скупости, посему подобного рода мероприятия в имениях проводились обязательно не менее трёх раз в год, доставляя множество излишних хлопот хозяевам и унося с собою в никуда значительную часть дохода. Однако же эти расходы с лихвой компенсировались обретением новых полезных знакомств, возможности вывести в свет незамужних дочерей и пристроить никчёмных сыновей, прожигающих свою молодость и деньги родителей в ежедневных увеселениях, кутежах и загулах.       Суета дворни, завершающей подготовку к званому вечеру улеглась, и княжеской чете осталось лишь привечать прибывающих гостей, сияя улыбками и покоряя гостеприимством. Доносящийся с улицы цокот лошадиных копыт и грохот колёс подъезжающих экипажей, покрикивание конюшенных, принимающих лошадей, приветственные восклицания, шаловливые перешёптывания, лёгкий допустимый флирт, шелест теребимой слабым ветерком листвы, шорох великолепных и безумно дорогих нарядов, сияние дамских украшений и всевозможных регалий кавалеров, звонкий перестук каблучков, ослепительные улыбки — всё это теперь сливалось в ярко-красочную кутерьму, приправленную изобилием множества цветов, звуков, ароматов великолепных французских духов, непревзойдённых выпечки и прочих блюд, приготовленных поваром, выписанным самим князем из заграницы.       Опасения опростоволоситься в подготовке вечера более не беспокоили сиятельную чету, потому как всё было продумано от и до и шло своим чередом. Однако другая напасть тревожила крепко. С языка светских кумушек не сходила сплетня о некоем мальчишке, пригретом княгиней в своём имении. Смущал тот мальчишка весьма известной фамилией, наличие коей не подобало урождённому крепостному, а также данным его матери по былой дружбе обещанием доглядеть его до вступления в возраст. Надежды, что сия сплетня забудется, у княгини не было вовсе, и как избавиться от подобной мороки не представлялось возможным. Посему светлый лик хозяйки вечера нет-нет да омрачался озабоченностью.       — Байстрюк! Он байстрюк… — временами вспыхивали несдержанные возгласы среди гостей.       — Но ведь в метрике он записан на фамилию отца. Кто позволил такое самоуправство? Не изменили фамилию… не записали по земскому угодью… не урезали даже, как при отправке за океан…       — Бестужев… Бестужев… Это ж какой Бестужев так неосмотрительно оставил ублюдка на своей фамилии.       — Да-да! Не побоялся. Надо же…       По обыкновению не имея привычки в чём-либо себе отказывать в праздной светской болтовне, гости самозабвенно перемывали косточки знакомцам и совершенно незнакомым, но чем-либо привлёкшим их внимание людям, смаковали каждую мало-мальски интересную новость. А таковая сию минуту, конечно же, имелась и не сходила с уст, грозя неминуемо превратиться в очередную затяжную сплетню. Да что там, она уже в неё превратилась. Ведь — о, ужас! — самый обычный мальчишка-поварёнок, один из приспешников повара многоуважаемой четы сиятельного князя Никиты Фотича и супруги его Настасьи Петровны, имел весьма известную фамилию — Бестужев, не относясь меж тем ни коим образом к прямым родственникам носителей оной метрически. А ведь подобными фамилиями так просто не разбрасываются!       — Ох, нет-нет. Это она сама... дерзкая девка...       — Да как возможно такое? Поговаривают, будто на постриг её готовят.       — А то чтоб нет-то? Заслуженно. Искупление во славу Господа...       — А каков красавчик! А? Как хорош ныне бастард пошёл…       — Ах, да-да, красавчик, коих не так уж и много даже промеж знатных господ, не говоря уже о простолюдье... — хихикали промеж собой дородные дамы, скрывая под колкостью далеко не праведные мысли. А юные гостьи лишь тайком вздыхали. — Знаете ли, бастарды по обыкновению весьма хороши собою выходят. Взять хотя бы его превосходительство генерала Николай С...       — Ах, ш-ш-ш-ш... Что вы? Что вы такое?..       — Больно юн... Дитя совсем...       — Да нет, уж не дитя, однако, всё же мелковаст малость.       — Ах, да-да. Однако ж, хорош мальчонка. Быть бы ему в свете настоящим денди, коли б не...       — Ну, кем бы отец его ни был, — злорадно ухмыльнулся немолодой гусар с залихватски закрученными усами, видимо несколько задетый повышенным вниманием к никчёмному служке, — но в свет выводить своего выродка он не собирается, а посему быть ему в холопах до конца дней своих. Да и мать наказана будет за самоуправство. А жаль… Красивая, говорят, девка. Могла бы ещё…       Как сия информация просочилась в свет, не известно, однако уже который день далеко не последняя в свете фамилия рода Бестужевых была на слуху. С момента того самого скандала, что возник пасхальной недели в страстную субботу, который, правда, тут же исчерпал себя ввиду того, что виновница была представлена к суду, а бастард взят под непосредственную опеку княгиней Н. и её супругом сиятельным князем. Ввиду неоспоримых заслуг последнего перед государем сие желание было удовлетворено, на том и порешили. Однако же, молодая женщина должна была понести заслуженное наказание за попрание законов и самоуправство.       — Ах-ах, какая жалость! — с наигранным сочувствием заохали дамы, пряча лицемерные улыбки за пышными, богато расшитыми веерами и одновременно кокетливо стреляя глазками в сторону говорящего служивого.       — Н-да-с... Как, бишь, его-то? — Бородатый крупный господин с прилично выпирающим пузиком, облачённый в умелой кройки тройку и с дорогой отделки тростью наперевес, показательно наморщил лоб и прищурил глаз, будто силясь припомнить.       — Енисеем кличут... — тут же подсказала, смущённо потупясь и пряча глазки за нежнейшим кружевом ажурного веера, одна из двоих почти что одинаковых и совсем юных девиц, застенчиво жмущихся к сухой, будто щепка, важной даме с несколько болезненным лицом и плотно поджатыми тонкими губами. Прелестные личики этих очаровательных созданий, по-видимому, лишь недавно вышедших в свет, мило зарумянились при взгляде на незнакомого мужчину.       — И имя под стать парнишке — красивое... — подхватили в унисон несколько голосов, всё более раздражая мужскую гордость присутствующих при беседе господ.       — Ох... м-м-м... да-да... — встрепенувшись, поддакнула невольно прикорнувшая посреди беседы пожилая дама, не до конца понимая, о чём идёт речь, но изо всех сил стараясь не подавать виду, что изволила ненадолго отключиться, и тоже желая поддержать беседу.       — Могу вам поведать достоверно, господа, что бабка его, Августа, была выписана из заграницы самим батюшкой императором ко двору, а уж после передана отцу Настась Петровны в дар с прочими регалиями за заслуги перед государством и короной. Потому в детстве да отрочестве последней нянькою служила, — зашептала скоро-скоро одна из дам, не менее дородная и пышная, нежели юбки её платья, склоняясь над ломберным столиком и едва не сметая на пол карты. Она спешила поделиться известными лишь ей фактами по поводу судимого ими байстрюка, покуда другие сведомые не опередили и не перетянули всё внимание на себя. Её обступили со всех сторон, вслушиваясь в каждое слово и заставляя наслаждаться повышенным интересом, пусть и временно. — Поместья, графьёв Т. и родительское стоят в совершенной близости. Матушки наши дружить изволили близко, отчего и я с сестрою в семью графа Петра Варфаламеича вхожи были, покудова Настась Петровна за князя Никиту Фотича замуж не вышли, — тут же поспешила она предварить каверзные вопросы, неизбежно бы последовавшие после столь подробного повествования. — А далее детки пошли, и нам случилось несколько отдалиться. Однако ж, больно любила Настась Петровна няньку свою, отчего и дочку её привечать стала, обряжала Марьяну, будто ровня та ей была. Марьяна-то, ох, хорошенькой в юности была. Байстрючонок ейный страсть как на мать похож — столь сильно, что от девицы не отличить. И кожей белой, и глазами, и волосом и даже статью — всем в мать пошёл мальчонка, ничего от отца своего не взял.       Дамы в наигранном изумлении высоко вскидывали насурьмлённые брови, жеманно прикрывали рот ладошками в кружевных перчатках. Мужчины задумчиво покручивали кончики щегольских усов. Прочие же согласно кивали либо тихонько хихикали, внемля сказанному выше и выказывая своё превосходство либо надменную неприязнь. В глазах же юных представительниц общества читалось лишь острое любопытство.       — Настась Петровна в матушку повадками пошла, а в батюшку внешностью. Марьяну-то княжна брала с собою всюду, как равноправную родичку, и та сопровождала её без стеснения, будто бы так и следовало поступать простолюдинке. На многих балах успела побывать со своей благодетельницей девка. На одном из них и была представлена некоему господину Бестужеву. Своенравный, к слову, молодой человек был, своевольный. Ни к чьему мнению не прислушивался. Достоверно известно, что относился этот дворянин к графской ветви рода Бестужевых. Любовь у них случилась с Марьяной. Однако, неизвестно, чем бы всё закончилось и в какой бы скандал вылилось, но случилось так, что сложил сей граф Бестужев голову где-то в чужих землях, так и не узнав, что от него понесла Марьяна. Даже костей не найдено. Та же, на свой нос, окрестила байстрючонка своего Бестужевым, да и, видать, охмурила батюшку, что тот вписал мальчонку в метрическую книгу под фамилией отца. Но, видать, не достаточно чар оказалось — запись о байстрючестве имеет место также быть...       — Да как сие возможно? — в смятении прошептала одна из наиболее впечатлительных девиц. — А впрочем…       — Молодой граф Бестужев канул бесследно, — продолжала тем временем нашёптывать пухлощёкая сплетница. — Марьяна осталась одна, да и сбежала в село, по наитию юной графини, от позору чтоб укрыться, где и разрешилась со временем байстрючонком. До недавних пор удавалось укрывать мальчишку в дальнем селе. Семи годов от роду был определён в местную церковь ходатайством Настасьи Павловны. В церковно-приходской школе был обучен отрок грамоте и письму. Но когда подошло время готовиться к постригу, тут и открылось, что он является, по сути своей, бастардом и не имеет никакого права относить себя к церковным служителям — ни по статусу, ни по происхождению. Ввиду сего ждала его отправка в солдаты на долгие годы и весьма смутная надежда на возвращение домой живым. Да и дома, как такового, у него не имелось... Однако же, ныне мальчишка находится прямо здесь, в услужении... собственно, у Настасьи Петровны.       Заахали, заохали слушатели, узнавая столь интимные подробности. Рождением бастарда ныне никого не удивишь — их полным-полно как среди простого люда, так и при дворе. Но… однако же как она посмела? Как уговорила батюшку провернуть сие действо? Неслыханная дерзость! Засим девку ждёт весьма серьёзное наказание. Благо батюшки того на этом свете нет уже давно, нето и он бы пострадал за свою оплошность.       —Да-да, господа хорошие. Истинная правда. Когда же тучи сгустились над головой подросшего мальчонки, и церковь отказалась принять его в свою обитель, сердобольная княгиня поспешила забрать того к себе в услужение и даже положила небольшое жалованье — весьма крохотное, но тем не менее. Я сие от матушки своей слыхала. Грешна была до замужества подслушиванием светских сплетен...       — Сколь же годков ему? — поинтересовался кто-то как бы мимоходом.       — Шестнадцать, вроде… — недобро усмехнулся один из стоящих поблизости молодых людей, бахвалясь своей осведомлённостью и, одновременно, ревностно оглядывая издалека объект обсуждения.       Его ревность была вовсе не напрасной, ибо практически вся юная и бо́льшая часть зрелой женской половины собравшихся здесь представителей окрестного высшего общества не на шутку оказалась заинтригована по-девчачьи пригожей внешностью и необыкновенной историей сего дворового щенка. Сам же барчук был коренаст, несколько полноват и отличался заметной простотой круглого румяного лица, присущей большинству провинциальных дворян, кои, бывало, случались выходцами из поднявшегося с самого низа зажиточного простолюдья.       Высокомерно окинув водянистым взглядом шустро снующую меж столов тоненькую фигурку, он вдруг громко окликнул:       — Эй, Енисейка! Подь сюды.       Блондинистая голова служки, занимающегося вместе с сенными девками украшением и сервировкой ломящихся от всевозможнейших угощений столов, дёрнулась, и парнишка со скромной вежливой улыбкой обернулся на зов барчука. По лицам праздных светских сплетников стрельнули большие, чуть вздёрнутые кверху внешним краем голубые глаза, а белые, едва отдающие соломенным оттенком волосы по плечи брызнули вслед за движением головы, создавая в свете сечей некое подобие сияющего нимба вокруг совсем ещё юного лица. Вслед за сим вспыхнули неподдельным восхищением глаза женской половины гостей. В мальчонке определённо угадывались благородные черты, коим, ввиду низкого происхождения последнего, никогда не блистать в светском обществе.       Молодой человек заметно помрачнел, осознав опрометчивость своего беспечного поступка, однако, не отступился от намерения унизить сие ничтожество.       Учтиво поклонившись, означенный служка поспешил освободить руки и предстать перед кликнувшим его молодым господином, склоняясь теперь уже в глубоком поклоне. Барчук же, невысокий, толстенький и плосколицый, малосимпатичный, но весьма самоуверенный юноша, презрительно оглядел его с головы до пят и держался настолько высокомерно и развязно, будто бы это он собственными руками подготовил сей вечер, а не являлся лишь бесполезным дополнением к приглашённому хозяином поместья отцу.       — Да-да, семнадцатый пошёл, — едва слышно прошептал кто-то, и все взоры тот час же устремились в их сторону. — Хорош, чертёнок…       Вблизи оказавшийся совсем юным, сей служка производил впечатление не ставшего на путь взросления юноши, но совершенно ещё не оперившегося отрока — столь по-детски нежны и плавны были его черты. Мягкие даже на вид, светлые прямые волосы длиной чуть ниже плеч сверкнули, в который раз отразив своим блеском свет многочисленных свечей, и, солнечной волной скатившись вниз, полностью скрыли лицо.       — Слушаю, барин.       Тоненький, изящный и с благородной европейской внешностью, он стал бы со временем в светских кругах, при наличии опоры высокородного родителя, настоящим кавалером и, возможно, действительно, тем ещё денди, а от поклонниц не было бы отбоя. Однако родитель не смог облагодетельствовать своё внебрачное чадо, а посему мальчонке оставалось довольствоваться судьбою прочих байстрюков, то есть ходить в холопах до конца своих дней, который мог при подобной жизни оказаться и вовсе не за горами.       — Ты знаешь, кто твой отец? — холёный барчук, красуясь перед барышнями, выпятил подбородок, высокомерно оглядев хрупкую фигуру и пренебрежительно хмыкнув.       — Нет, барин, не знаю, — вновь светлая улыбка озарила красивое лицо служки, когда тот, не прерывая поклона, снизу вверх глянул в глаза заносчивого юнца, продолжая всё так же уважительно называть его барином. — Матушка не поведала мне об этом.       — Ха! Ещё бы она поведала... — фыркнув подобно упряжной лошади, подбоченился другой знатный отпрыск. — Чем же тут хвалиться-то?       Прочие гости так же захихикали, понимающе вскидывая бровями.       — А знаешь ли ты, что мать твою наказание ждёт, что прятала тебя столько годков, а не выкинула к чертям собачьим в нищету к крестьянам? — ядовито заулыбался, также красуясь перед дамами, бравый вояка лет тридцати пяти-сорока. Он был высокого роста и слегка полноват, что выдавало в нём, скорее, вояку тылового, этакого бумажного червя, что получил свою выправку не на поле боя, но на плацу и в кабинетах штаб-офицеров. Держался он тем не менее ровно и смотрел на простой люд, как и прочие гости, высокомерно, горделиво кривя тонкие губы.       Большие васильковые глаза мгновенно наполнившись влагой. Сияющая улыбка вмиг исчезла. Парнишка повалился на колени, обхватив худенькими ручонками сапоги вояки и утыкаясь в них лбом. Не поднимая головы, он едва слышно прошептал:       — Что я могу сделать, чтоб матушку спасти?       Не ожидавший подобной прыти вояка едва не подпрыгнул в испуге, но быстро взял себя в руки, дабы не упасть в грязь лицом перед дамами, и несколько грубовато пнул дерзкого служку, скривившись при том так, будто в навозе извозился. Мальчонка же так и не сдвинулся с места, оставаясь ниц и даже не поморщившись от боли.       Он вовсе не был глупым. Может, чуточку наивным, но не глупым, и прекрасно понимал, что даже вскользь брошенное этим чванливым господином, либо любым другим, слово может иметь необратимые последствия для горячо любимой матушки, и лишь он один в состоянии ей помочь. Ведь именно его появление на свет создало великое множество препятствий на пути к возможному счастью последней. Ах, кабы можно было бы как-нибудь так, чтобы он и не рождался вовсе...       — М-м-м-м-м-м… А продайся-ка ты в холопы лет, эдак, на десять, дабы оплатить пошлину на оправдательный приговор. Так и так тебе не миновать холопьей жизни, а тут будто бы сам решился... — Другой, дорого, но весьма небрежно одетый господин точно так же, как и бравый вояка, презрительно окинул взглядом валяющегося в ногах служку и тут же отвернулся. Он был весьма пренеприятнейшей наружности: потное плоское лицо с ярко-красными губами, небольшими поросячьими глазками и короткой бородкой-эспаньолкой напоминало нечистого с адописной иконы. Секундой ранее этот господин похабно улыбался одной из дам, попутно флиртуя с нею напропалую, топорно и грубо, чисто истинная деревенщина. Не глядя на парнишку, будто и не к нему вовсе обращаясь, он бросил сквозь зубы: — Будет решено, будто и не было тебя на свете. И мать твоя сможет даже замуж выйти за какого-либо вдовца. Глядишь, и законного родить успеет. Способность-то свою она уже показала… — пошлый ехидный смех при этих словах прозвучал со всех сторон. — Так ведь? — Кивок в сторону прочих господ, находящихся рядом, которые тут же закивали в ответ. — Я б, может, и сам тебя выкупил. Мне ничего не стоит такая малость. Говорят, будто поварскому делу ты обучен, а наша кухарка как раз занедужила больно, сдюжит ли, незнамо.       Парнишка, заранее прощаясь с жизнью наёмного служки, обречённо прошептал:       — Да, барин. Я грамоте обучен, я… подпишу любые бумаги… Хозяйка… одобрит ли?.. Отдаст ли...       — Да больно нужо́н ты ей, нахлебник, — прыснул кто-то рядом. — Княгиня лишь рада будет...        — Однако, сей вопрос решаем, — самодовольно возвестил всё тот же господин, ещё выше задирая нос и сиюминутно удалился, направляясь в сторону хозяев бала, будто не считал возможным находиться подле черни из опасения испачкаться.       Вслед за ним потянулись и прочие свидетели разговора, утратив интерес к столь скоро закончившемуся развлечению. Посреди большой прихожей осталась лишь одинокая худенькая фигурка белокурого юноши, стоящего на коленях и прижимающего к груди сцепленные в замок руки. Дворовый служка княжеской четы Н. с красивым именем Енисей Бестужев самолично отдавал себя в чужие руки, изъявляя своё согласие на добровольное рабство, тем самым полностью исчерпывая зародившуюся, было, и обещавшую перерасти в настоящий скандал, способный уничтожить единственного близкого ему человека, сплетню. А это значит, что участь его предрешена. И лишь мокрые от невольно хлынувших градом слёз, по-детски пухлые губы едва слышно шептали:       — Матушка, надеюсь, у Вас всё будет хорошо… Простите, матушка…