В пустой раздевалке

Он спиной ощущает, как на него наваливается сильное мускулистое тело, видит, как по его плечам ползут кончики чужих пшеничных волос, игриво переливаясь в свете множества ламп, и точно знает – щеки его покраснели не от холода, который проникает даже в раздевалку. Ох… Во всем виноват Юра. Началось это пару месяцев назад. Шла активная подготовка к отборочному туру Гран При. В прошлом году результат остался таким же: Юра получил золото, а Юри взял серебро, ну, а Виктор, именовавший тот сезон последним в своей спортивной карьере, гордо смотрел на своих любимых учеников с третьей ступеньки, уступив японскому фигуристу всего полтора балла. И Юри, который обещал взять для Никифорова золото, остался в спорте еще на один год. Виктор, который теперь действительно стал полноценным тренером и взялся за небольшую группу юниоров в одиночном катании, предложил для их тренировок переехать Юри на этот сезон в Санкт-Петербург. Кацуки подумал-подумал и согласился. Ведь не может же это быть совсем плохой идеей? Может. Определенно может. И дело не в пугающе сложном русском языке, не в чужой местами абсолютно дикой и непонятной культуре, которая полностью противоречит собственной, и даже холодный морской климат знаменитой Северной столицы не имеет к этому никакого отношения. Дело было в Юре. Юри мало обращал внимание на трансформацию тела младшего фигуриста до недавних пор. Вернее, конечно обращал, но это скорее походило на маленькое мимолетное открытие, про которое практически сразу забываешь, стоит сконцентрировать внимание на чем-нибудь другом. «Юра, ты снова тренируешь этот прыжок? Но он ведь… Ох, неужели ты вырос еще на несколько сантиметров? Да уж, тяжело снова перестраивать центр тяжести. А уж сколько проблем с рационом. Знаешь, я в твоем возрасте...» И все в таком духе. Это было похоже на то, как ты наблюдаешь за своим племянником, сыном сестры или брата, которого из-за постоянных командировок почти не видишь. Вот это маленький мальчуган, который радостно протягивает руки к новой дорогой игрушке – извинению за редкие встречи, а вот это длинный угловатый подросток, который шипит рассерженным котом на игривый вопрос о возможной подружке. Юра не был угловатым. Ничуть. Возможно, год назад, но сейчас… Ох. Он и правда был котом. Но никак не домашним – диким, грациозным и неприрученным гордым представителем этого семейства. Широкий разворот плеч, острые румяные от холода ключицы, которые виднелись в вырезе длинной черной майки, почти не скрывающей юное тело. Плисецкий по какой-то причине теперь надевал на тренировки только их. Длинные пшеничные волосы, которые буйный подросток ещё пару лет назад грозился чуть ли не сбрить с концами на свое совершеннолетие, почему-то были оставлены и едва ли уступали в длине серебристым локонам Виктора в его лучшие годы. А глаза… Что делали с фанатками эти глаза. Обуздав внутреннюю несдержанность, Юрий поменялся и внешне. Больше не шипел, как пугливый котёнок, не хмурился и не кричал. Вместо этого легкая надменная ухмылка в камеры телеведущих, отброшенные за плечи светлые локоны на награждении и жилистая светлая ладонь на крепком, поджаром бедре во время праздничных банкетов. Когда Кацуки смотрел на такого парня, он испытывал восхищение и иррациональную гордость за юношу. Хоть их сложно было назвать даже друзьями, Юри почему-то радовался, когда слышал комплименты и видел жадные взгляды, которые кидали в сторону русского фигуриста все, кто проходил мимо него. Да, вот он какой теперь – наш мальчик. Однако обращая внимание на серую массу, Кацуки перестал смотреть на самого Плисецкого, и, как оказалось, очень зря. А, может быть, ему все же это кажется? Кажется, что до прихода Виктора на их тренировку ещё час, кажется, что они совершенно одни в раздевалке Ледового дворца, и жар молодого тела и его нетерпеливое дыхание на задней стороне шеи тоже кажутся? Японец не смело подает голос: — Юра? В ответ руки младшего перемещаются с его талии на бедра, чуть сжимая. Голос низкий, всё ещё слышна подростковая ломкость: — Да, Юри? Ох. Вот ещё одно отличие. Юри. Русский Тигр теперь зовет его по имени. Кацуки сначала думал, что тот просто перерос период хамства и отвержения старших, но, понаблюдав за блондином, понял, что «подобрели» только по отношению к нему. Мила, как была «Несносной женщиной», так и осталась. Ну, не мог же он в самом деле… Это же Юра… — Что ты делаешь? – Юри прикусил язык. Почему его голос дрогнул в конце? Плисецкий тяжело вздыхает, а потом поворачивает его лицо к себе, другой рукой продолжая поглаживать чужое бедро. — Трогаю тебя. — Но… Зачем? — Зачем? – его голос неожиданно становится тише и более расслабленным, однако одновременно с этим Кацуки слышит в нем недовольство. – Потому что ты – настоящий тормоз. Я для кого в душевой задерживаюсь, как ты думаешь? Хоть бы раз посмотрел. Для кого нашу эти дурацкие майки? Знаешь, как бесит?! Лямки спадают – не выполнить нормально ни один элемент. Тебе и на это плевать. Подумал, может, если вести себя сексуально, по-взрослому, ты обратишь внимание. Хрен тебе, Юрочка. – Кацуки слышит, как недовольство младшего растет. – Изгрыз себе все губы, пока пытался «сексуально» закусить. Так что теперь только так. Напролом. Ну, теперь дошло, что я делаю? Теперь дошло. Однако… — Но… А почему я? — Почему… Подростковая влюбленность? Первый стояк и дрочка в Ледовом, когда увидел тебя в обтягивающем топе на финальном прогоне? Да, как-то так. Весь такой изящный, скромный… Но знаешь, в межсезонье ты нравишься мне больше. Когда ты перестаешь так тщательно следить за питанием. Такой домашний, мягонький. – он показательно убирает руку с чужого покрасневшего от смущения лица и возвращает на второе бедро. Руки блондина сжимаются, Кацуки слышит восхищенный вздох рядом с ухом и с ужасом переводит взгляд вниз: собственный член начинает медленно твердеть. – Так и хочется потискать. Помять, пожамкать, притереться… – Юрий придвигается ещё ближе, и японец наконец понимает всю серьезность ситуации: член младшего, длинный и крепкий, вжимается прямо в него. Ох… — И все равно… Юра не выдерживает и, повернув к себе лицом, резко валит на пол, чудом не задевая рядом стоящую скамейку. Шокированный Кацуки смотрит вперед на нависающее над ним тело. Крепкие жилистые руки по бокам от его головы, тяжело вздымающаяся грудь и грозный решительный взгляд изумрудных глаз, не прикрытый пшеничными локонами. Зверь, готовый к прыжку. Он почти рычит: — Ну же, Юри! Ты не Никифоров, не будешь ходить и морозить, ведь так? Либо разреши, либо откажи. У меня сейчас член взорвется. Кацуки облизывает губы и, прикрыв глаза, как-то отчаянно кивает, через мгновения ощущая чужое дыхание у своего рта. Поцелуи несдержанные, касания жадные, словно бы он, Юри, и правда добыча непокорного страстного юноши. Юра действует быстро: сминает чужие губы, оттягивает самый краешек, прикусывая зубами, и проникает языком в чужой рот. Единственная мысль, проникающая в затуманенный нехваткой воздуха разум Кацуки, даже ему самому кажется до забавного глупой. Кажется, русские Ледяные тигры очень любят японские Свиные котлеты.