Когда здесь стелется весна

      Лист календаря с числом двадцать три был свёрнут в комок и выброшен в мусорное ведро. Ромка с тоской глянул на следующий лист. Двадцать четвёртое мая. Третья весна без друзей была жутко тягучей и до одури утомляющей.       Солнце приятно подогревало землю после затяжной зимы. Природа пела звонкими птичьими голосами, ободряя всех вокруг, но только не Пятифана. Он уже давно не чувствовал себя живым, полноценным. В груди таилась пустота, будто всё ложкой вышкребли. Проще говоря, Ромка стал полной противоположностью окружающего мира.       Помешивая ложкой знатно остывший чай, Рома глядел в окно, за которым, веселясь, бегала детвора, стреляя неоднозначными взглядами друг в друга, прогуливались подростки. Всё это ещё больше удручало. Выплеснув содержимое чашки в раковину, Пятифан стал одеваться. Хотелось прогуляться, попробовать найти покой во всей этой теплоте и, казалось бы, уюте.       Первой остановкой по выходу из дома стал табачный ларёк, где всегда без вопросов продавали сигареты в подростковом возрасте. Сейчас же Ромке эта особенность была совсем ни к чему, но ассоциация осталась весьма тёплая.       — А где товарищи-то твои, Ромаш? Давно их не видать, — спросила женщина за стеклом, отсчитывая сдачу.       Ромка опустил взор, распаковал пачку и подкурился, не отходя от ларька.       — Я их и сам давно не видал, тёть Люд, — голос заметно дрогнул. — Просто улетели птенчики из гнезда.       — Да и правильно сделали, тут им крыльев не раскрыть. Ты и сам не задерживайся тут надолго, сам же знаешь, что стоит только задержаться, так тут и погрязнешь. Так, вот двадцать один пятьдесят твои, — Людмила протянула Роме мелочь.       Пятифан зажал сигарету в зубах, кивнул в благодарность и побрёл дальше по тропинке. В голову дятлами стали стучаться воспоминания, живущие в этой местности.       — Надо за сижками смотаться, а то последняя осталась, — произнёс Ромка, для уверенности потрусив пачкой, где ютилась одинокая папироса. — Может, на пополам?       — Да не, я целую хотел, на, — фыркнул Бяша, ковыряя носком землю.       — А как вы сигареты собрались покупать? Голоса кривить собрались что-ли? — поинтересовался Антон, слегка вскидывая бровь в недопонимании.       Ромка с Бяшей дружно засмеялись.       — Ничего вы, городские, не смыслите, — махнул рукой Ромка. — Надо знать, где покупать. У вас чё, никто так не делал?       — Может, делали. Я домоседом всегда был, — голос Антона был то ли обиженным, то ли расстроенным.       — Да ладно тебе, Тох, не дуйся. Подъебнуть не грешно. Если ты там был домоседом, то здесь тебе это точно не грозит, — Пятифан ободряюще хлопнул Петрова по плечу, тепло улыбаясь. — Пойдёмте.       Противоречить Антон не стал, но смотрел на эту идею весьма скептически. Он впервые сталкивался с нарушением закона, пусть и без вреда другим. Внутри было немного страшно, что заметит мама, классная руководительница, да кто угодно захочет пройти мимо именно в этот, самый неподходящий момент. А вдруг продавщица знает Ромку с Бяшей, а про Антона обязательно расскажет старшим?       Со стороны могло показаться, что его страхи – это просто паранойя, но с собой Антон ничего не мог поделать, уж больно внимательным он хотел быть. Также меньше всего хотелось нарываться на проблемы в первые недели жизни на новом месте.       Его зажатость и перепуганное выражение лица заметил Ромка.       — Тох, ты белый, как стена. Плохо тебе что-ли? — Пятифан был чуть выше, потому слегка склонился к Антону, заглядывая ему в глаза.       Петров опешил ещё больше и сильно засомневался в том, стоит ли делиться с Ромой своими переживаниями.       — Вы идите, я лучше в стороне постою, — Антон выбрался из плена внимательного взгляда Ромки и стал отходить в сторону.       — Ты чё, думаешь мы тебя стесняться будем, на? — усмехнулся Бяша.       — Нет, просто… — Антон потупился, не зная, какой аргумент будет достаточно весомым, чтобы не идти.       — Это он нас стесняется, — улыбнулся Пятифан. — Не ссы ты, тебя никто не съест, если рядом постоишь. И, будь добр, усвой очень важное правило: всем абсолютно наплевать на нас и уж тем более на то, чем мы себя травить будем. Нужны мы тут, разве что, друг другу, в этом можешь быть уверен, — своей короткой речью Рома выбил из Антона улыбку.       В тот момент Пятифан убедился, что хочет оберегать его. Пусть Антону и было четырнадцать лет, он всё ещё оставался ребёнком, хоть и в таких мелочах, как, например, эта.       Ромка пришёл в себя лишь когда чуть не влетел лицом в столб. Воспоминания погрузили его с головой. Как бы не хотелось бежать от этой мысли, он безумно скучал. Скучал он по прогулкам, по шуткам, по ночёвкам, но больше всего сейчас не хватало часовых разговоров по душам с Антоном. Петров был единственным, кто мог понять, казалось бы, абсолютно всё. Где надо, мог дать дружеское напутствие, поставить локомотив мыслей на правильные ментальные рельсы, чтоб впредь не было таких ошибок, которые Ромка совершал. Иногда мог просто выслушать, а со временем Пятифан позволял себе такую слабость, как дать себя пожалеть.       Никому другому он так не открывался, никому не давал залезть так глубоко, а уж тем более не позволял обнимать себя, пока из глаз безудержно катятся слёзы. Бяша знал обо всём, что происходило в Ромкиной жизни, но так далеко их отношения не заходили, лишь братские хлопки по плечу и молчаливое синхронное курение, в знак поддержки. С Петровым же было настоящее единство двух душ. Никто не смог бы стать на его место, хотя с момента их отъезда Ромка не стремился искать замену. Незаменимые люди точно существуют.       Сейчас наверняка всё было бы иначе. Если три года назад Пятифан питал надежду на взаимность своих чувств, то сегодня и подумать об этом боялся. Сейчас Антон наверняка гораздо старше. Больше нет того, кого он помнил и верно хранил каждый день вместе в самом сердце. По жизни Антон был взрослым, сильным мужчиной, запертым в теле подростка. И только оставаясь наедине с Пятифаном это мужчина проявлял свой истинный лик и показывал, что сильным быть ему не очень-то нравится.       В те времена Ромка часто представлял себе их совместную жизнь, в которой никто из них не скрывается. Мир, где они существовали только вдвоём и друг для друга. Но этот мир рухнул, так и не начав строиться. Всему виной страх. Нельзя сказать, что этот страх не имел под собой никакой почвы, но на данный момент оставалось жалеть о том, что не было сделано тогда. «Лучше бы я сейчас жалел о том, что это сделал. Всё равно терять было бы нечего», — думал Ромка, двигаясь по поросшей травой тропинке.       Он неспеша подходил к речке, где, на удивление, совсем не было людей. Задерживаться тут надолго совсем не хотелось, Ромка уже точно знал, куда он держит путь.       В команде повисла сильная тоска. Смотреть друг на друга с улыбкой становилось всё тяжелее, если не сказать, что улыбка и вовсе не просачивалась на лица парней последнее время. Каждый понимал, что разлука продлится очень долго, если и вовсе не станет началом конца. Но оставаться в этом Богом забытом месте, будучи амбициозными молодыми людьми, имеющими светлую голову на плечах, было равно верной смерти. Ромка ощущал себя родителем, которому предстоит отпустить своих детей.       За пару дней до отъезда Бяша внезапно зажёгся идеей достойно провести оставшееся время.       — Так и будем ныть, на? Чё вы раскисли, как помидоры консервированные? Мы когда уедем, то что вспоминать будем?       Ромка с Антоном подняли унылые взгляды на товарища.       — Предлагаешь что-то? — спросил Пятифан.       — Давайте как в старые добрые: сосиски пожарим, пивка попьём, а потом в речке поплещемся, на.       Ромка заметно взбодрился. Таких посиделок у Вольтронов не было достаточно давно, отчего он успел соскучиться по романтике вечерней тишины у костра. Фантазия сразу же нарисовала то, как Пятифан будет глядеть на слегка опьяневшего Антона и улавливать каждое его движение, только бы запомнить побольше и бороться с желанием выложить все секреты как на духу.       Медлить совсем не хотелось, потому уже через пару часов, как только время стало неспеша подбираться к закату, ребята сидели у разгоревшегося костра. На собранные в округе и вымытые в реке палки Бяша насаживал сосиски, Ромка разливал по свистнутым из дома стаканам холодное пиво, а Антон делал для костра ограду. Для счастья, оказывается, было нужно чрезмерно мало.       Весь покой и красота этого действа был в том, что, кроме треска костра, журчания реки, пения сверчка, не было ни единого звука. Не значило это то, говорить было не о чем. Скорее напротив, они умели правильно молчать.       Время подкралось к полуночи. У костра лежали пустые стеклянные бутылки, а животы ребят издавали негромкие, булькающие звуки. Бяша сказал, что остаться на дольше не может, ведь и так обещал маме быть дома до двенадцати. Про себя Ромка усмехнулся с того, что Игорь всё ещё ненавязчиво под родительским контролем, но вслух комментировать не стал.       — Тош, ты тоже пойдёшь? — с большой надеждой на негативный ответ спросил Ромка.       — Не знаю, меня там не ждёт никто. Ждут, разве что, чтоб я свалил быстрее, — даже несмотря на то, что Антон выдал смешок, Пятифану стало крайне не по себе.       — Опять чудят, да?       В ответ Антон неспеша закивал. Дабы спрятать от Ромки свои намокшие глаза, Петров поспешил отойти на пару метров под дерево. В груди Пятифана всё сжалось, сердце стало гнать кровь в разы интенсивнее, а в голове беспорядочно закружились мысли о том, как правильно поступить в этой ситуации.       — Тош, присядь, давай поговорим. Тебе обязательно станет легче, — Рома приобнял Антона за плечи, пытаясь заглянуть в глаза.       Петров послушно сел на мягкую траву и, подвинувшись ближе, начал свой долгий рассказ. Пятифан внимал каждое его слово, подобно губке. Пелена опьянения слегка развеялась, как и вся тоска, что ещё с утра казалась неотъемлемым элементом каждого дня. Даже несмотря на то, что остались они наедине в сопровождении не самых приятных обстоятельств, Пятифан ощущал себя самым счастливым человеком на планете.       Антон так сильно поддался своим эмоциям, что буквально заплыл к Ромке в объятия. Пятифану спёрло дыхание и в опалённый остатками алкоголя в крови разум начали бесцеремонно врываться мысли о том, чтобы раскрыть правду. Объяснить причину, почему Ромка столько лет стремился оберегать товарища от всех невзгод, перекрыть дыхание каждому, кто смел его обидеть. Рассказать, почему от каждого соприкосновения взглядами по спине идёт холодок, а на висках выступает пот. И почему от каждого касания пробуждается стадо мурашек, которые спешат покрыть всё тело. Просто хотелось стать одним целым, накрыть своей заботой, навсегда быть рядом. Слов так много, но говорить было совсем нечего. В горло, словно, затолкали игольницу.       Смелость, податливость своим эмоциям появились слишком ненадолго, мимолётно пролетели, не будучи съеденными страхом чуть дольше обычного. Рома вновь отступил. Он знал, что может разрушить всё, что так долго строил. Казалось бы, осталось поставить лишь две карты и замок будет готов. Но что, если бы именно этот ход и разрушил бы всю конструкцию? Домик разрушится, карты подхватит и унесёт ветер, а значит Ромка останется ни с чем. Сейчас он мог любоваться незаконченным результатом и гордиться тем, что было на данный момент.              Солнце поднималось всё выше, отчего температура стремительно поднималась вверх. Ромка брёл вдоль реки, от которой шёл приятный ветерок. Внимание его было полностью сконцентрировано на поиске того самого кедра. Пятифан помнил его примерное местоположение, но на память свою сильно не полагался, слишком уж редко он там бывал.       Кедр выступал от основной рощи на пару шагов, потому Ромка заприметил его ещё издалека. Он осторожно провёл рукой по жестковатой коре, будто надеялся, что она станет мягче. Сбросив с себя душную олимпийку и постелив её на траву, Пятифан закурил. Под негромкий плеск воды, звонкое пение птиц, Ромка вновь погружался в свои воспоминания. Чётким, словно на диктофон записанным, голосом прозвучала фраза Антона, обронённая в ту ночь.       «Так хочу вернуться сюда через год, посидеть точно также, с тобой. Я обязательно приеду».       Но он не приехал ни через год, ни через два, уж тем более сейчас. За три года его жизнь наверняка изменилась до неузнаваемости. Антон и дорогу сюда позабыл. Ромка усмехнулся, хотя внутри было совсем невесело.       Поражало то, как время смывает воспоминания, замещает ценности чем-то новым. Казалось бы, что так быть и должно, жизнь не обязана стоять на месте. Жить прошлым нельзя, но это единственное, что было у Ромки сейчас, помимо одиночества.       Вольтроны были целой системой, пусть и очень маленькой. Каждый хранил в себе песочные часы, старинные, дорогие. Оберегал каждую песчинку, только бы она не была съедена ветром, не поглощена морем. Но стоило только разомкнуть эту цепь, как часы разбились и, подобно праху, весь песок разлетелся. У Антона и Бяши он развелся над крышами высоток, растворился в грязном воздухе города, в дыме из труб заводов. Лишь Пятифан бережно собирал свои песчинки, пытался починить часы. Он ими искренне дорожил.       Сигарета истлела до фильтра, так и не коснувшись Ромкиных губ. Он смиренно глядел на то, как всё бо́льшие отрезки пепла разлетаются над территорией в неведомом направлении. Ромка достал из кармана штанов нож и, развернув его красивым трюком, повернулся к стволу дерева лицом. Прямо за его головой располагались две чётко выцарапанных параллельных линии. Отметив взором ровное расстояние, Пятифан стал вырезать ещё одну. Закончив с ней, Ромка перечеркнул все три отрезка ещё одним, поперёк.       — Ты так и не сдержал обещание, — произнёс вслух Рома, поглаживая отметины. В прошлый раз, нанеся новый отрезок, он заплакал, сегодня же лишь грустно улыбался.       Отряхнув олимпийку от травы, Ромка накинул её на плечи и приготовился идти, как вдруг из-за спины послышался зов. Сначала Пятифан подумал, что это лишь капризы погружённого в тоску разума, но, обернувшись, он увидел светлый силуэт, что становился всё яснее с каждой секундой. Белая, как первый снег, рубашка, осторожно заправленная в брюки, лёгкая походка, светлый пиджак, сложенный на предплечье и, конечно же, яркая улыбка.       Рома застыл, глядя на приближающегося молодого человека. Не хватало мочи даже двинуться с места, тело сковало то ли страхом, то ли удивлением, то ли радостью. Когда парень приблизился, стало очевидно, что это Антон. Всё в тех же круглых очках, на которые падали небрежно лежащие волосы. Были, всё-таки, вещи, которые время никак не могло унести с собой.       — Тош, это правда ты? — недоверчиво выступая вперёд, спросил Ромка.       — Конечно я, — улыбаясь, ответил Антон.       Пятифан таким рывком бросился к товарищу в объятия, что с его плеч слетела олимпийка, а следом за ней обронился и пиджак Антона. Рома зарылся пальцами в волосы Петрова, тихо повторяя: «Я так тебя ждал». Не разрывая объятий, Антон смотрел в Ромкины глаза так, что не хотелось даже злиться, обижаться. Хотелось забыть в один момент все эти злополучные три года.       — Знаешь, если я сейчас упущу этот момент, я буду полным придурком, — негромко произнёс Пятифан, после чего скользнул рукой на скулу Петрова. Внутри сжалась абсолютно каждая мышца, но поддаваться собственному страху Ромка больше не стал. Он осторожно прильнул к губам Антона, ожидая хоть какого-то ответа. Петров же уверенно поддался вперёд и ещё крепче обвил Ромкину спину.       Пятифан ощущал, что мир вокруг постепенно испаряется. Река больше не шумит, птицы притихли, затаившись меж ветвей, солнце больше не раскаляло почву под ногами. Остались только они. Сегодня Рома поставил те самые две карты, которых так не хватало на его замке.       — А чё это у нас тут за двихужа, на? — подойдя со спины, сквозь улыбку, произнёс Бяша.