Sensory

Часть первая: Обычный вечер в «Доле Ангелов»

Дилюк Рагнвиндр — самый завидный жених Мондштадта, самый известный аристократ и самый успешный предприниматель. Его винокурня знаменита далеко за пределами региона, а произведенное на ней вино считается лучшим в мире. Он хладнокровен и рассудителен, он ответственно подходит ко всем делам сегодняшнего дня, чтобы достичь еще больших высот завтра. Но как бы ни старался Дилюк жить настоящим и смотреть в будущее, он очень часто вспоминал о прошлом. Когда-то давно он был озорным и эмоциональным мальчишкой, шутником и бедокуром, заставлявшим поволноваться и отца, и Аделинду. Тогда он не был так одинок — их всегда было трое: отец, Дилюк и его любимый брат. Кэйа не был родным сыном Крепуса, но с детства воспитывался на винокурне, где он стал полноценным членом новой семьи. Он был не только сводным братом будущего короля Мондштадта, он был его лучшим другом. Стараясь все свободное время проводить вместе, они тренировались, мечтали о рыцарском будущем и, чего греха таить, таскали из погреба отцовское вино. Тогда Дилюк часто улыбался, заливисто смеялся и был открыт всему новому. Ну а сейчас… — Вот твое вино, — сухо говорит он, как всегда с беспристрастным и немного уставшим выражением на лице ставя бокал перед тем, кто был для него всем. — Чего же ты постоянно недовольный такой, братец? — с улыбкой спрашивает его Альберих, но натыкается лишь на еще более хмурый взгляд. — Я тебе не брат, — привычно огрызается винодел, поворачиваясь к другому посетителю. — Ну и бесчувственным же чурбаном ты стал! — разочарованно заявляет Кэйа, отходя от барной стойки. Бесчувственным. Это слово проносится в голове Рагнвиндра снова и снова. Ах, если бы все было так! — Представляешь, он оказался сенсором! — слышит винодел голос девушки, взволнованно болтающей с подругой. Люди. Совсем не заботятся о комфорте других. Вот почему бы им не сесть спокойно в углу зала и там обсуждать все, что хочется? Нет, они предпочли крутиться у стойки, отвлекая и барменов, и других гостей. Обычно Дилюк успешно игнорирует разговоры гостей между собой, воспринимая их лишь как белый шум, но сейчас вытягивается по струнке, внимательно прислушиваясь к подружкам. — Не может быть! Сенсоры рождаются крайне редко! — отвечает вторая болтушка. — А я как удивилась! Но теперь, хотя бы, все стало понятно. — Да уж, наконец-то все прояснилось. Я очень рада за тебя, Марта! Марта счастливо улыбается, словно сияя изнутри. — А как я переживала! — восклицает она, растягивая слова и изображая душевные муки, судя по всему, пародируя себя в прошлом, — Элизабет, он меня не любит, он словно избегает меня! Девушки заходятся громким смехом. — А оказалось-то наоборот! Ну кто бы мог подумать? — Ты же не могла догадаться, что ему просто больно от твоих прикосновений, — соглашается Элизабет, — Вот и возникли все эти недопонимания. — Лучше бы он сразу признался, — слегка сокрушается Марта, — Я думала, я ему противна! Отдергивал руку, будто боялся испачкаться… Если бы я только знала, как ему тяжело! Они же все чувствуют не так, как мы! Но хоть я очень сопереживаю его особенности, мне, признаться, невероятно приятно! Ведь меня любит не обычный человек, а сенсор! Их чувства и эмоции сильнее… в десять раз, наверное! Десять, беззвучно хмыкает Дилюк, машинально поправляя плотные черные перчатки. Скорее уж, в тысячу.

***

«Вероятность рождения сенсора крайне мала», — читал Рагнвиндр книгу, позаимствованную в библиотеке через пару дней после его возвращения из длительного путешествия, — «Лишь один из пятиста детей появляется на свет с этой особенностью»… Вот уж повезло! В течение первых двух недель в Мондштадте винодел изучил все научные труды, связанные с этим вопросом. Разве мог он родиться сенсором, не зная этого раньше? Видимо, мог, ведь в чем иначе причина того, что пожимая руки старым знакомым, он столкнулся с тем, о чем слышал только в байках? Из книг он узнал, что в младенчестве сенсоры плаксивы, в детстве — гиперактивны, а в подростковом возрасте бунтуют и становятся зачинщиками всяческих выходок. Дилюк тоже был таким до смерти отца, до того, как он, со свойственным юношам максимализмом, разделил мир на черное и белое и уехал ради высоких целей, которые важнее и Родины, и наследия. Отчаянный поступок, совершить который готовы немногие. Но ведь их возросшее в юношестве чувство справедливости не так сильно, как у сенсоров. «Диагностировать данное отклонение довольно трудно», — писал академик Шахран из Сумеру, — «Большинство сенсоров не осознают, что их эмоциональная чувствительность повышена, а отношения с окружающими влияют на них даже физически. Многие не узнают о своей особенности на протяжении долгих лет, предполагая, что для остальных прикосновения друзей так же теплы, а кожа возлюбленных так же мягка, как и для них. Однако сильная боль, ощущаемая от прикосновения к человеку, с которым связаны душевные муки сенсора, заставляет их озаботиться своим состоянием». Дилюк отбрасывал прочитанные книги все с большим разочарованием, ведь в каждой из них говорилось, что это отклонение неизлечимо. Человек может мастерски скрывать свои эмоции и чувства, но не в силах избавиться от них. В поисках ответов Рагнвиндр переключился на художественную литературу, повествующую о сложной жизни безответно влюбленных сенсоров, чье ноющее от тоски сердце заставляет их чувствовать нестерпимую боль от каждого прикосновения к коже возлюбленного. Но и из них следовало, что вылечить это невозможно. Пока человек не может быть вместе с любимым, от сокрытия своих чувств или будучи отвергнутым, он будет испытывать боль. Единственное, что способно убрать эту боль, — избавление от ее причины, разбитого сердца. Только любимый может спасти от напасти. Только взаимностью. Но причина, по которой легкое касание руки этого человека, словно лезвие, разрезало ладонь, несомненно, заключалась в чем-то другом. Да, пусть раньше они с Альберихом были невероятно близки, пусть его прикосновения и были приятнее всех прочих, пусть даже это была не дружба, а светлая и чистая юношеская любовь, — все это было тогда. В прошлом. Взрослый Дилюк, переживший смерть отца и тяжелые скитания, разорвавший все отношения с Кэйей, просто не может быть влюблен в этого развязного капитана! После всего, что произошло между ними в ту далекую, страшную ночь, он не мог быть влюблен в этого предателя, лжеца, шпиона! Ну не мог он быть влюблен в эту предельно вежливую, но словно с кокетливым подтекстом, манеру общения, не мог быть влюблен в этот лукавый взгляд, не мог же он, Дилюк Рагнвиндр, быть влюблен в эту обворожительную улыбку и… Ой!

***

Дилюк снова переводит взгляд на восторженную возлюбленную сенсора. Судя по всему, после прочтения всего, что было написано о его особенности, он принял правильное решение. Скрывать реакцию на прикосновения сложно. Кэйа, как и эта девушка, решил бы, что отвратителен бывшему брату, а винодел, пусть и боялся, что кто-то узнает о его любви, не хотел казаться и злопамятным глупцом, неспособным к нормальному общению с давним обидчиком. Он решил, что будет лучше никогда не касаться Альбериха. А как можно изолировать себя от прикосновения к коже одного человека, не вызывая ни у кого подозрений? Правильно — изолировать себя от прикосновений к коже всех людей! Закрытая одежда и обтянутые в перчатки руки — вот вам и решение проблемы! Поглощенный своими размышлениями, Дилюк на секунду теряет связь с реальностью, как вдруг дверь в таверну распахивается и до ушей винодела доносится звонкий голос зашедшего: — Бутылку вашего лучшего вина, будьте добры! — Снова в долг? — недовольно уточняет Дилюк, бросив взгляд на стоящего в проходе Венти. — Нет, — гордо заявляет бард, легкой походкой приблизившись к стойке, — Я сегодня при деньгах! Юноша самодовольно кладет на стойку увесистый мешочек с морой. — Ты что же, ограбил кого-то? — спрашивает подвыпивший искатель приключений, имя которого Дилюк так и не запомнил. — Обижаешь, — надувает губы бард, — Это, вообще-то, аванс! Слава о моем таланте идет впереди меня — мне пришло письмо из издательского дома Яэ, они хотят выпустить сборник моих стихов! Так что я сегодня гость почетный. Только самое изысканное вино из идеально чистых бокалов! — У мастера Дилюка других бокалов и не бывает, — вмешивается один из постояльцев, — Он же гермофоб. — Кто? — Гермофоб. Боится микробов и прикосновений. Он потому перчатки и не снимает никогда. — Верно, — кивает Дилюк, демонстрируя Венти безупречно чистый бокал, — Все вымыто и обеззаражено. — Что ж, тогда я спокоен! — заявляет парень, сверкая широкой улыбкой. «Гермофоб» — повторяет про себя винодел, и голову снова заполняют воспоминания.

***

— Добро пожаловать в Мондштадт, господин Камисато! — приветствовали гостя рыцари. Аято стянул с руки перчатку, пожал руки Джинн и парочке капитанов, а затем повернулся к Дилюку. Винодел неуверенно уставился на протянутую ладонь. В скором времени после возвращения Рагнвиндр обтянул пальцы плотной тканью, убеждая тех, кто успел увидеться с ним в первые дни, что они просто не обратили внимание на его приобретенную в скитаниях особенность. И пусть это было непросто, но его серьезный вид помог убедить всех в его гермофобии. Но Аято Камисато — иной случай. Перед самым возвращением в город ветров Дилюк провел несколько месяцев в Инадзуме, остановившись в имении Камисато. И сейчас Аято одной своей фразой сможет обличить его во лжи. — Не принимайте на свой счет, господин Камисато, — произнес кто-то из рыцарей, заметив удивление на лице Аято, когда Дилюк пожал его руку не снимая перчаток, — Он гермофоб. Брови инадзумца взметнулись вверх, и он перевел испытующий взгляд на Рагнвиндра. И человек, который никогда никого не умолял, вложил в ответный взор такую мольбу, что Камисато лишь с улыбкой кивнул. — Да, мастер Дилюк останавливался у нас в имении, так что я уже осведомлен о его особенности, — пояснил Аято под облегченный вздох Дилюка. Чуть позже гость Мондштадта попытался расспросить некоронованного короля о произошедшем, но тот лишь поблагодарил Аято и попросил сохранить секрет. Спустя пару недель Камисато вернулся в Инадзуму, так и оставив город в неведении касательно истинных причин, по которым винодел избегает прикосновений.

***

— Это что же, Венти сегодня угощает? — с улыбкой протягивает Альберих, возвращаясь к барной стойке. — Что? Нет! — Как же «нет»? Я отчетливо слышал, что ты сегодня при деньгах. Неужели не отблагодаришь меня за все разы, что я тебя поил? Венти задумчиво хмурит брови, но в итоге согласно кивает: — Так и быть, но с меня желание! — подмигивает бард. — Ничего противозаконного! — предупреждает Альберих, снова облокотившись на стойку и принимая от Дилюка новый бокал. «Венти-то и правда при деньгах!», — удивленно хмыкает Рагнвиндр спустя несколько часов, закрывая таверну на ночь. «Просидел в Доле Ангелов весь вечер, раздал долги, да и Альбериха напоил до беспамятства!» Возвращаясь к винокурне, он снова сталкивается с бардом. — Иду в Спрингвейл! Расскажу про сборник стихов Драффу, — поясняет Венти, заметив винодела. Дилюк лишь вежливо кивает. Спрингвейл в другой стороне, но объяснять это пьяному барду он, пожалуй, не будет. Разминувшись с Венти, Рагнвиндр замечает еще одно пьяное тело, плетущееся где-то впереди. — О! Дилюк! — бормочет Кэйа, когда винодел нагоняет его, — Привет! А я вот тут в город возвращаюсь. Гуляли вместе с бардом-бродяжкой, но ему в Спрингвейл понадобилось… Дилюк тяжело вздыхает. — Город в другой стороне. Ты идешь в Спрингвейл, а вот Бродяжка как раз направляется в Мондштадт. Альберих хмурится и поднимает голову к небу. — Точно! Хорошо, что созвездия знаю, а то бы заблудился! «Да ты и со знанием созвездий с этим прекрасно справляешься!» Капитан, в попытке развернуться к городу, спотыкается о собственную ногу. — Ай! — доносится из травы, и рыцарь приподнимается, потирая ушибленную голову. Дилюк быстро прячет волнение на лице, но бешеный стук сердца скрыть не так просто. «Да ладно, он же пьян в стельку, помоги ему, он даже не вспомнит!» — проносится у него в голове, и он придерживает Альбериха, помогая тому подняться. — Стой, — тихо говорит он собравшемуся уходить рыцарю, — Лицо обработай, а то завтра как томат будешь. Дилюк достает из кармана обезболивающую мазь и протягивает Кэйе. Альберих неловко выдавливает средство на пальцы, а затем проводит ими в нескольких сантиметрах от ушиба. — Архонты, ты даже найти шишку у себя на голове неспособен? — вздыхает Рагнвиндр. Подойдя поближе, он перчаткой снимает мазь с чужого лица и переносит к пораженному месту. Мазь размазывается плохо, но оголять ладони Дилюк не собирается — достаточно им головной боли Кэйи, добавлять к этому нестерпимую боль в ладонях винодела ни к чему. Отправив рыцаря в сторону города, Дилюк, наконец, приходит на винокурню. В свете фонарей видно испорченную ткань перчаток. «Ну, может, все-таки отстирается», — решает он, бросив аксессуры к подготовленным к стирке вещам.

***

Выйдя из озера, Дилюк развел на берегу огонь, в надежде высушить одежду. Как же невовремя встретилась ему эта девочка! Рагнвиндр отправлялся на деловую встречу в чистом выгляженном костюме, когда заметил плачущего ребенка. Нормальный человек стащил бы рубаху, брюки и перчатки, прежде, чем нырять за утонувшей фарфоровой куклой. Нормального человека не смутила бы вероятность того, что девочка может полезть обниматься или пожимать руки спасителя игрушки до того, как плечи закроет сюртук, а руки — перчатки. Но он — не нормальный человек. Страх того, что причина его «гермофобии» всплывет, довел Дилюка до паранойи всего за пару месяцев после возвращения. Стоит ему коснуться кого-либо, и сплетня непременно дойдет до всего города! Один прокол, и о том, что он — тайно влюбленный сенсор, будет болтать весь Мондштадт. Изведенный винодел ходил в закрытой одежде и перчатках даже по своей комнате. И ложась спать, он не позволял себе оголить хоть сантиметр тела. Лишь за закрытой дверью ванной комнаты кожа Рагнвиндра успевала подышать две минуты перед тем, как погрузиться под воду. Он читал о сенсорах едва ли не все, что когда-либо было написано, и, судя по всему, он был самым ненормальным из всех. Другие люди жили полноценно. Другие или признавались в своих чувствах, или терпели боль, или избегали только одного человека. Но они, видимо, не так боялись правды. Они, видимо, влюблялись в кого-то подходящего, а не в Альбериха.

***

Поднявшись на второй этаж, Дилюк замечает на столе запечатанное письмо. Прежде, чем поднять конверт, он натягивает на руку новую перчатку. Письмо от Аято Камисато. Инадзумский аристократ просит Рагнвиндра о помощи с какой-то сделкой, однако деталей в сообщении нет. Винодел вздыхает. Он должник Камисато, поэтому согласен помочь ему в любой ситуации. Да и на островах можно передохнуть — хоть границы и открыли, прибытие и отплытие из Инадзумы согласовывали долго и далеко не всем. Шанс, что в Мондштадт приедет инадзумец не из имения Камисато был настолько же мал, как и шанс появления в Инадзуме мондштадтца не с винокурни «Рассвет». «Что ж, значит, завтра с утра и отправлюсь», — решает Дилюк.

Часть вторая: Обычная спасательная операция в Инадзуме

У входа в величественное имение Дилюка встречают стражники. Пока одни занимаются его багажом, другие ведут гостя к хозяину. — Мастер Рагнвиндр! — с улыбкой восклицает Аято, — Ты что же, без сопровождения? — Добрый день, Аято. Не вижу смысла отвлекать своих людей от работы, я и сам могу себя защитить. — Конечно, я понимаю, — кивает Камисато, протягивая давнему знакомому руку. К его удивлению Дилюк протягивает в ответ ничем не закрытую ладонь. — Стой, а перчатки твои гермофобные? — Ты ведь знаешь, что никаких заскоков касательно бактерий я за свои странствия не приобрел, — устало вздыхает Рагнвиндр, спокойно пожимая руку Аято. — Ты приехал один, чтобы твоя легенда не пошатнулась в Мондштадте? — Именно. И, архонты, я уже несколько лет не прикасался к чужой коже! Словно впервые по-настоящему общаюсь с человеком! — Можешь еще потрогать, — смеется Аято, предлагая повторное рукопожатие, на которое Дилюк соглашается.

***

— Играем на желание? — уточнила маленькая Джинн. — Ну конечно, как договаривались. — Тогда вы оба заплетете мне по косичке! — Джинн, желание нужно загадывать после того, как выиграешь! Девочка самодовольно вздернула носик. — Какая разница, моя победа — вопрос решенный! Братья с азартом бросились в игру, вот только в салочках Гуннхильдр несравненно хороша, и вскоре мальчикам пришлось обреченно сесть по бокам от подруги, разбирая ее волосы на прядки. — Да уж, косы вы плетете ужасно! — заключила Джинн, разглядывая результат в зеркале, — Тренируйтесь для следующего раза! После ужина, проводив гостью, мальчики поднялись наверх, в комнату юного Рангвиндра, и принялись разглядывать красочные изображения в толской книге о Веннессе. Перевернув очередную страницу, Дилюк вздрогнул от неожиданного прикосновения. — Что ты делаешь? — Тренируюсь, — со смешком ответил Альберих, перебирая волосы друга, — У тебя, кстати, волосы почти такие же мягкие, как у Джинн. Рагнвиндр прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Казалось, его волосы обладают чувством осязания. Локоны будто отзывались на аккуратные прикосновения, передавая в мозг сигнал о том, как им хорошо. Дилюк и не думал, что заплетание кос отзывается в человеке таким теплом и нежностью. Неудивительно, что Джинн так часто загадывает именно это! — Готово! — крикнул Кэйа, закончив возиться с алыми волосами, — Теперь твоя очередь! Рагнвиндр легко коснулся синеватых волос и тут же замер. Волосы Альбериха были совсем не похожи на волосы Джинн. Он словно опустил руку в облако — нежное, легкое, обволакивающее. Дилюк несколько раз пропустил сквозь пальцы локоны, и каждый сантиметр кожи рук ощутил тепло и ласку, словно это голубые пряди гладили его ладони, а не наоборот. — Эй, Дилюк, — вернул его в реальность голос брата, — А мои волосы что? Тоже мягкие, как у девчонки? Юный мастер замешкался, подбирая слова. Вот сейчас признается он, что волосы Кэйи совсем не как у них с Джинн, а тот загордится и будет их дразнить. — Ну… — протянул он, — У Джинн, конечно, мягче, но твои тоже ничего.

***

— План такой, — рассказывает Аято, — Я отправляю кайраги сообщение, где соглашаюсь на их сделку. Заложников они готовы привести в обмен на миллион моры, но только после получения вина в качестве аванса. Мои люди доставят бочки на место встречи. Так как их информаторы наверняка осведомлены о твоем прибытии, вопросы по качеству продукта отпадут — вино с винокурни «Рассвет» просто не может быть плохим. Заложников нужно забрать из лагеря до того, как бандиты поймут, что их обвели вокруг пальца и в бочках вода. — Почему ты так уверен в том, что в лагере останется только парочка охранников? — Сам подумай, Дилюк. Мне потребуется взять целый отряд солдат, чтобы принести такое количество бочек. Кайраги не идиоты, понимают, что если отправят к нам пару человек, мы их захватим и произведем обмен наших людей на их товарищей — тогда они не получат деньги. — Хорошо, — немного подумав, кивает Дилюк. Вечером следующего дня Рагнвиндр отправляется к лагерю. Как и говорил Камисато, там обнаружилось только три человека, лениво развалившихся неподалеку от клетки с заложниками. Да, расправиться с ними будет просто. Но сразу бросаться в бой нельзя — возможно, неподалеку засада… Не успевает Дилюк закончить свою мысль, как происходит нечто крайне неожиданное. — Эй, что это вы тут людей взаперти держите?! — раздается звонкий голос, и из-за ближайшего холмика выходит Венти, — Кэйа, помоги мне с ними разобраться! «А эта парочка что здесь делает?» — недоумевает Дилюк. Ладно, с этим он потом разберется, главное, чтобы они весь план ему не запороли. Появившийся вслед за бардом капитан кавалерии обнажает меч, направляясь к пиратам. В принципе, если вместо Дилюка зачистит лагерь и освободит заложников Альберих, план все равно будет выполнен. Рагнвиндру даже не придется обнаруживать свое присутствие. Вот только опасения винодела были не напрасны — кайраги громко свистят и со всех сторон к лагерю приближаются новые бандиты. «Засада!» Согласно плану Камисато, в случае засады Дилюк должен покинуть лагерь и послать товарищу ворона с информацией об отмене операции. Рагнвиндр тихо отступает, краем глаза наблюдая за тем, как Альберих отбрасывает волны нападающих. Вот только их прилив не прекращается. «Сколько же их?! Даже Путешественник не справился бы с подобным!» — Рагнвиндр, приблизившийся к густому пролеску, в котором планировал скрыться, замирает, — «Ты ничем не поможешь, уходи и сообщи обо всем Камисато!» — пытается он убедить сам себя, но тело отказывается слушаться. Каждый раз, когда Альберих получает удар, кожа винодела отзывается болью, и не отдавая отчета в своих действиях, он бросается в бой.

***

Рагнвиндр устало откинулся на подушки, откладывая в сторону книгу. С момента его возвращения прошел уже год, но он не переставал перечитывать в сотый раз одни и те же строки. Если верить тому, что написано в этих статьях, все чувства, которые он ощущал за двадцать лет своей жизни, были «ненормальны». И чем больше он читал о сенсорах в надежде доказать, что не является таковым, тем больше убеждался в обратном. Оказывается, помогая перепившему посетителю таверны подняться, люди морщат носы лишь от запаха перегара и недовольства поведением пьяницы. А вот прикосновение к нему не похоже на прикосновение к слайму. Если, конечно, пьяница не измазан в его слизи. Оказывается, видя, как близкий получает ранение, человек испытывает лишь небольшой зажим в груди, когда сердце беспокойно сжимается в страхе за чужую жизнь. Только сенсоры чувствуют это ранение, будто оно было нанесено им… А еще выяснилось, что волосы любимого приятней только психологически, а на ощупь практически не отличаются от волос остальных людей. Дилюк хмыкнул. Интересно, догадались бы окружающие о его особенности, если бы он вслух описывал свои ощущения? Заподозрил бы Кэйа неладное, если бы в далеком детстве Рагнвиндр, гладя его волосы, честно рассказал о том, что испытывает? Чертов Кэйа! Если бы не тайна, раскрытая в ту роковую ночь, Дилюк бы не столкнулся со всеми этими проблемами. Он бы жил, как обычный юноша. Может, между ними бы плавно завязались романтические отношения и Рагнвиндр не узнал бы о том, что он один на пятьсот человек. И даже если бы его настигла эта боль, достаточно было сказать простое «я тебя люблю», чтобы она исчезла. Сказать это теперь было невозможно. Он не может забыть все, что произошло. Он не может слепо доверять Альбериху, как было до смерти Крепуса. Он даже не готов принять эти чувства. Сколько бы ни было доказательств, он продолжал твердить себе, что это ошибка. Лучше придерживаться плана с гермофобией, надеясь, что со временем неуместные чувства уйдут.

***

— Вот уж не ожидал, что мне на помощь кинется Дилюк Рагнвиндр, — говорит Кэйа, с трудом поднимаясь на ноги. Винодел также понемногу приходит в себя. Судя по всему, они на дне какого-то колодца, закрытого тяжелой решеткой. Сверху не доносится никаких звуков — видимо, охраны у колодца или мало, или вообще нет. — Что с Венти? — переводит Рагнвиндр взгляд на распластавшегося на камнях барда. — Пульс есть, я проверял. Но в чувство его привести так и не смог. — Что вы двое вообще забыли в Инадзуме? — Венти пригласили на презентацию сборника его стихов. Ну а я ему желание был должен, вот и превратился на время поездки в телохранителя и собутыльника, — пожимает плечами Альберих, — Ты-то что тут делаешь? Я думал, ты расхаживаешь по элитным чайным домам в компании Камисато. — Мы заложников спасали. Ты мне весь план испортил! — Какой план, оказаться в плену? — Я должен был отступить и сообщить о засаде, — недовольно поясняет Рагнвиндр. — Так и отступал бы. Зачем в это месиво кинулся? Понятно же было, что третий боец на нашей стороне ситуацию не изменит. Ушел бы к Аято и все рассказал ему, и сидели бы мы с Венти сейчас спасенные, попивая мондштадтское вино. Дилюк молчит, пытаясь придумать ответ. Действительно, единственным разумным решением было отступить, вот только рассудок ему затмевали удары ножей, рассекающие кожу, словно это на него, а не на Альбериха накинулись бандиты. — Ладно, что делать-то будем? — спрашивает Кэйа, сообразив, что ответа на предыдущий вопрос он не получит, — Ждать Камисато? — Ты представляешь, сколько ему придется отвалить за нас? За первую партию заложников миллион моры и двадцать бочек вина просили! — Ну да, а теперь, когда в плену оказались знаменитый мондштадский аристократ и приглашенный поэт, они попросят все имение… — заключает Альберих. — Ты про капитана кавалерии забыл. — Ладно, все имение и две тысячи моры, — соглашается капитан. — Нужно самим выбираться. Да, нам с Аято придется разработать новый план по освобождению пленных, но хоть за нас самих платить не придется. Рагнвиндр оглядывает колодец в поисках зацепок. — Вот, смотри, там переключатель! — указывает винодел на небольшое устройство в полутора метрах над их головами, — Осталось понять, как его активировать… — Тут разряд идет, — кивает Альберих на провода на дне колодца, — Вот только релейного камня нет, так что заряд мы не передадим, надо искать другой способ. Спустя множество минут безуспешных поисков спасения, Дилюк возвращается к началу. — Камня нет, но можно передать заряд другим способом. Нам только нужно что-то, пропускающее электричество… — Человеческое тело — проводник, — приходит на ум Кэйе, — Я могу забраться по стене к переключателю и протянуть вниз руку. Ты возьмешь мою ладонь, а ногой наступишь на провода… Должно сработать! Дилюк послушно ставит сапог на провода и впервые за все пребывание в Инадзуме достает из кармана прорезиненные перчатки. — Ты в своем уме? Это диэлектрик! — прикрикивает на него Кэйа, — Как ты заряд собрался передавать? Да и на провода нужно стопой наступить, а не подошвой! Это во-первых! Во-вторых, ты уже весь колодец голыми руками облапал — ни за что теперь не поверю в твою байку про гермофобию! И в-третьих, какой бы ни была причина, по которой ты избегаешь прикосновений, ее можно отодвинуть на второй план, когда речь идет о спасении собственной жизни! Дилюк замирает, в ужасе смотря на свою ладонь. Единственный раз, когда он пожал руку Кейи после возвращения, он испытал нестерпимую боль. Это было так давно, что винодел уже не помнил эти ощущения. Он только знал, что боль настолько сильна, что он мог потерять сознание. — Ладно, я пойду тебе на встречу! — снова подает голос Кэйа, — Можешь сам залезть на стену и протянуть мне руку. Не дожидаясь ответа, капитан стаскивает сапог и становится на провода. — Ну же! Лезь! Тяжело вздохнув, Дилюк все же принимается карабкаться к переключателю, и, коснувшись его, протягивает вниз другую руку.

***

«Нужно просто подождать» — уговаривал себя Дилюк всякий раз, когда готов был взвыть от постоянно взопревшей от недостатка вентиляции кожи. В книгах говорилось, что если чувства изменятся, изменятся и телесные ощущения. Нужно просто перестать искать глазами Кэйю, находясь за барной стойкой или посреди людной площади. Нужно просто реже прокручивать в голове воспоминания об их счастливом детстве, перестать проживать каждую ночь смерть отца и пришедшее с ней одиночество. Но чем больше винодел пытался «разлюбить» Кэйю, тем сильнее погружался в топи любовной тоски. «Если чувства изменятся, изменятся и телесные ощущения»… Так какую же боль он испытает теперь, доведя себя до отчаяния?

***

— Эй, Дилюк, ты в порядке? Стоило им передать заряд на переключатель, как Рагнвиндр упал со стены. И теперь винодел лежит на дне колодца, с шипением потирая руку. — Дилюк, с рукой что-то? — Кэйа взволнованно садится рядом, — Что случилось, током ударило? Альберих осторожно касается ладони сводного брата, и Дилюка прошибает холодный пот. — Что? Опять больно? — Не трогай… — тихо просит Рагнвиндр. Кэйа послушно отпускает чужую руку, позволяя виноделу прикрыть глаза и успокоить дыхание. — Дилюк, слышишь, это голос Камисато! Он пришел за нами! Дилюк, ты еще в сознании? Капитан аккуратно приподнимает голову Рагнвиндра, пытаясь разглядеть его лицо, но Дилюк резко вырывается, закрывшись руками и застонав. — Да что с тобой? Лицо тоже болит, когда касаюсь? — раздраженно кричит Альберих, — Вставай, надо вылезать отсюда и барда вытаскивать. Рагнвиндр пытается подняться, опираясь на стену, но рука соскальзывает и тело оседает вниз. Машинально Кэйа протягивает руку, предлагая помощь, машинально Дилюк тянет руку в ответ… И тут же, вскрикнув, отдергивает ее, словно обжегшись. Альберих недоуменно смотрит на винодела, и ему в голову приходит безумная мысль. Это слишком смелое предположение, но… Решившись на отчаянный поступок, капитан притягивает Дилюка в объятия, накрывая его губы поцелуем, и еще недавно разрываемый на части от боли Рагнвиндр растворяется в приятных ощущениях. Нежные, но требовательные ласки Альбериха не оставляют никаких сомнений касательно его чувств, и, узнав о взаимности, организм Дилюка прекращает пытки, оставляя лишь усиленное встократ блаженство. Все его надежды пережить свою «неправильную» любовь, скрывая ее ото всех, посыпались прахом. Теперь, когда он понимает, как такие, как он, ощущают близость с возлюбленным, он не сможет от нее отказаться. — Так и знал, что ты один на миллион! — шепчет Кэйа, разорвав поцелуй. — Технически, один из пятиста… — начал было лекцию Дилюк. — Замолчите, господин сенсор, — смеется Альберих, снова припадая к чужим губам. До того, как их спасет отряд Камисато, остается лишь пара минут, и Кэйа не собирается тратить их на разговоры.