Сердцебиение

Сердцебиение. Учащенное сердцебиение. Дышать. Тяжело. Тюремную камеру пронзил крик. Громкий, душе-раздирающий/разбивающий. Конвоиры не отреагировали. Головкин почти каждую ночь будил всю тюрьму своими криками. А что ему снилось? Да один черт знает, если не боится заглядывать в его сны. Крик эхом отразился от стен камеры и разнесся по коридору. Мужчина вскочил на койке весь взмыленный настолько, что кровать под ним вымокла и неприятно нагрелась. Никто не пришел его проведать — уже устали от его криков. Сергей встал, омыл лицо холодной водой из умывальника и обессиленно сел на пол рядом с кроватью, ожидая, когда та хоть немного остынет. Больно, жарко. Все естество маньяка умоляло о прохладе. Нужно успокоиться, просто успокоиться. Страшнее чем жизнь уже ничего не будет — даже смерть. Спустя пару часов кровать так и не остыла, а спать Сергею хотелось. Мужчина провел рукой по своим смольным курчавым волосам. В такие моменты обычно и приходят стыдные и нежелательные образы. Вот и к Сергею они пришли. Огромные голубые глаза... Да какие только глаза на него ни смотрели, всех не упомнишь! Светлые вьющиеся волосы... А вот здесь уже что-то неладно: светлые мальчики кудрями не обладали. Горящий, как звезда, пионерский галстук поверх футболки с Пятачком из мультфильма «Винни Пух»... Кукольное детское личико в веснушках, со вздернутым носиком... Головкина окатило ледяной волной воспоминаний, одним из которых было таким, какое ни за что не хочется вспоминать. При нежеланном восстановлении же его в памяти — волей-неволей рука тянется в штаны. Впрочем, пока рано... В тот майский день на конезавод приехал большой желтый автобус, кричаще заявляющий о своем назначении схематичными рисунками мальчиков и девочек по всему «телу» транспорта с ярко-красными надписями: «ДЕТИ». Из металлического чудовища высыпало около тридцати ребятишек, одетых свободно, но в пионерских галстуках. Как утята, они живенько встали за своей мамой-уткой [учительницей], крякавшей на них «Тихо! Угомонитесь! Ну что за неслухи?!». Сергей тихонько выглянул из своего рабочего места, ненадолго оставив лошадок без присмотра, и принялся внимательно наблюдать за гудящей детской толпой. «7 А», — гласила картонная табличка за оконным стеклом автобуса. «Воробушки...», — подумал про себя Головкин. И правда, детишки, ходившие стайкой за классной руководительницей, были вылитыми воробушками — лохматыми и маленькими. Даже на таком расстоянии Сергей, казалось ему, чувствовал, принесенный ветром, исходивший от них запах полевых цветов и свежего молока. Так пахнут все подростки, он это давно заметил с тех пор, как стал к ним очень близок. Из размышлений его вывела Дана — девушка, подрабатывавшая на конезаводе экскурсоводом. – Сережа! – окликнула она его. – Сережа, миленький, покатаешь малышню, хорошо? У нас Паша заболел, а меня никто и не предупредил. Тебя дети любят, ты их тоже. Пожалуйста, Сережа, выручишь безумно! Блестящие карие глаза Даны так смотрели на мужчину, что он не смог отказать — и тут же подвергся атаке в форме крепких объятий. В нос ему ударил неприятный, душный запах женских духов, в момент развеявший собой нежный флер детского запаха, удалившегося к главному зданию конезавода. Туда же убежала и Дана — сама как лошадь, с шелковистым хвостом на затылке, в черных брюках и коричневых туфлях, делавших ее ноги похожими на копыта. Сергей поднял глаза к обшарпанному потолку и остановил взгляд на маленьком окошке высоко на боковой стене. Рассвета даже не намечалось. А чем была так примечательна та экскурсия? Что в ней было такого?.. Голубые глаза. Волосы на его загривке встали дыбом. Мир мог бы рухнуть под взглядом этих всевидящих голубых глаз на кукольном веснушчатом лице. Зоотехник, а им и был Сергей Головкин, как и пообещал, катал детей на лошадях пока не пришел сменщик, который прибежал даже раньше чем следовало. Освобожденный от обязательного нахождения рядом с детьми Сергей сразу же ушел в конюшни. Неожиданностью для него стало увидеть стоящего там мальчика: тот гладил по морде одного из коней, с аппетитом чем-то хрустящим. Судя по сладковато-свежему запаху — яблоком. Мужчина остановился в дверях. Нет, скорее встал как вкопанный. В свете весеннего солнца мальчишка показался ему ангелом: невысокий рост, светлые вьющиеся волосы с рыжинкой, курносый профиль, хрупкое сложение тела, тонкие ноги, походившие на спички, с разбитыми коленками (значит, хулиган). В джинсовых шортах, объемной майке и повязанным на шею алым пионерским галстуком. Тонкой рукой он гладил по морде коня... Когда же мальчик, наконец, приметил вошедшего и обернулся, показались его глубокие голубые глаза. Слишком глубокие, чересчур умные. Похоже было, будто подросток и зоотехник смотрели друг на друга целую вечность, пока мальчик не дернулся первым: — Ой.. Извините, пожалуйста! Мне так хотелось посмотреть на лошадей поскорее, — но работник конезавода, казалось, его не слышал. Внимательно оглядывая маленького незнакомца с ног до головы, Сергей смотрел скорее куда-то внутрь себя. — Ты кто? — спросил он. Сердце его отчего-то сжалось, огромные голубые глаза мальчика пугали его, загоняли в угол, из которого никуда было не деться. Так, словно ребенок видел его насквозь. — Я Женя, — представился мальчик и выдал так легко и непосредственно, словно это было общеизвестной информацией, которую никто и нигде не скрывал. — А ты — маньяк. Сергей помялся и присел перед подростком на колени, взглянув на него темным омутом своих глаз — в них как будто застыла ночь, но мальчика это нисколько не испугало. — Откуда ты знаешь? — шепотом спросил мужчина, аккуратно взяв в свои ладони кисти рук этого странного ребенка. — Это просто. От тебя кровью пахнет. В этот момент Фишера унесло куда-то далеко в подсознание. В детство, где он так боялся, что от него пахнет спермой, что все знают, что он мастурбирует, что его будут бить по рукам. Но никто за все годы прожитой жизни так ничего и не сказал ему, оставив его в покое, наедине с собственными кровавыми фантазиями. А теперь этот странный подросток так легко сказал о том, что знает кто он такой.. Его следовало убить. Убить. Не-мед-лен-но. — ГОЛОВКИН! — грозный окрик конвоира, уже с минуту не могущего дозваться до самого жестокого маньяка СССР, вырвал Сергея из воспоминаний. — Почему не на койке?! Перебудил опять всех своим ором, а сам сидит тут, дрочит, придурок, блять.. Сергей глубоко вздохнул, стоило конвоиру уйти. Вот ведь… Отчего-то хотелось продолжить. Вспоминать эту встречу снова и снова. А убил ли этого странного мальчика Фишер?... Кричащие-визжащие воспоминания укрывались от него в недрах черепной коробки, убегали за извилины мозга, лишь бы только не давать Сергею думать о Жене, который понял все сразу. О Жене, который так хитро и ловко отбился от своего «7 А», который гладил коня Трояна, который никому не давался кроме Сергея. О Жене, который не кричал от боли... О Жене, которого он только... — Дядя Сережа, если Вы закончили, то отпустите меня, пожалуйста, — тихо простонал наполовину раздетый Женя, испачканный спермой зоотехника. Но Сергей прижимал к себе пионера еще крепче чем до этого. Его сердце колотилось в груди с недюжей силой. Кажется, впервые он так импульсивно совершает подобное. Настолько странным был этот загадочный подросток, что Сергей сам не понял, как и когда его отпустил. Даже помог ему вытереть свое изможденное тело полотенцем, помог ему одеться и пригладил его волосы так, будто каждый день делает все эти вещи. Но ведь нет! Убить. Убить пацана — и все тут! Нет, что-то не давало ему это сделать. «Маленький демон... Он ведь всем может...» — Я ничего и никому не скажу, дядя Сережа. И я знаю, что Вы убьете еще, но мне не стать одним из одиннадцати. Я Вам не по зубам. Фишер опешил. Как! Мелюзга, и смеет говорить такие слова после того, как его буквально пару минут назад изнасиловали! Скажи спасибо, что ты остался жив! Но нет, Женя лишь ехидно ухмыльнулся и как ни в чем ни бывало упорхнул из конюшни, попрощавшись с Сергеем, как со старым знакомым. Головкин вытащил руку из штанов: та была испачкана белесой жидкостью страсти. Но в отличие от страсти подвально-кровавой эта напоминала ему о свободе иной — детской и непосредственной, будто этот самый Женя прибыл откуда-то из далекого детства, которое зоотехник мог уже двести тысяч раз забыть. Сергей поднял голову на окошко под потолком: зарево алело кровавым пятном. — А я говорил, что одиннадцатым мне не стать. Кишка тонка, — Женя сидел на бочке унитаза и ухмылялся своей ласковой улыбкой. Веснушки на его щеках плясали ровно как и тем летом, когда он впервые оказался на Конезаводе №1. Сергей поднял голову на мальчика. Он уже не задавал вопросов. Им овладело желание обладать этой чудной галлюцинацией. Этим демоном, который так не похож на него самого: смелый, дерзкий, светлый и голубоглазый — полная противоположность. Черт бы тебя побрал, Дьявол в детском обличье. К утру, конечно, все пропало. Никакого Жени не было и в помине. Сергею просто приснился причудливый сон, так? Да и мальчика с конезавода он не трогал, верно? Сердцебиение. Учащенное сердцебиение. Дышать. Тяжело. «Кишка тонка» Пуля изо лба серийного маньяка вылетела вместе с последней надеждой хоть на что-что хорошее, чего у него так никогда и не было. Перед глазами пролетело все. Детский сад. Холодный душ. Сестра. Крик отца. Школа. Зашитые карманы. Лошади. Мальчики. «Дай закурить». выбитые зубы. Мальчики. Конезавод. Подвал. Гараж. Жигули. Лес. Мальчики. Мертвые мальчики... Мертвые, сладкие мальчики. «Я Вам не по зубам». Мертвое тело самого жестокого маньяка СССР отнесли в крематорий. А на общую могилу тысяч и тысяч убийц пришел однажды пионер с умными голубыми глазами.