Убежать

Он бежит от сожалений, от скорби, слёз разлуки и всех тех чувств, что хоть сколько-то отзывались болью в груди, не давали свободно дышать, заковывая внутренности в цепи, делали его мысли плоскими и бесцветными, зацикленными на собственной ничтожности. Он бежит со всех ног, спотыкается, встаёт, снова падает. Дыхание сбивается, колени разодраны в кровь, а он всё бежит, без оглядки. Силы на исходе, ноги еле держат, он скоро не сможет даже ползти. Руки трясуться, то ли от изнеможения, то ли от страха - не разберёшь. Он оборачивается. Сердце стучит как бешеное, бьётся о рёбра, явно желая выпорхнуть из своей клетки. Обзор закрывает прилипшая от холодного пота чёлка. Пальцы, сведённые судорогой отчаяния, совершенно не слушаются, когда он пытается отодвинуть волосы с глаз. Он собирается с последними крупицами сил, что у него остались, чтобы осмелиться взглянуть на преследователей. И видит лишь пустоту. Забывая на секунду о взявшей над ним верх усталости, резко оборачивается вокруг себя. Где? Где они все?! Куда они спрятались, зачем дали ему время на передышку, что они задумали? Он же... Он же не мог бежать всё это время в никуда, не гонимый никем. Он не мог просто так оставить там позади свои счастье, любовь и всё то, что дарило улыбку. Не мог. Он смотрит вокруг ещё раз, встаёт на носочки, заглядывая за горизонт, смотрит вверх, не обращая внимания на прожигающее роговицу солнце, смотрит вниз, на землю, заляпанную кровью, что стекает по его ногам. Глаза сумасшедшие, потому что нормальные точно бы что-то заметили. Но он не видит никого, он один. Он смеётся, хотя очень хочется плакать. Он не понимает. Этого не может быть. Он проверил везде, где мог. Или... Дыхание, что успело самую малость восстановиться, опять перехватывает. Он смотрит в себя. И находит. Всё это время они были так близко, играли с ним, забавлялись. С первых рядов наблюдали, звоном в ушах аплодировали его глупой надежде на спасение, шипами роз в дорогой упаковке кололи в напряженные от бесконечной борьбы мышцы. Он смеётся. На этот раз искренне, надрывно, обречённо. Он не будет больше бежать, с него хватит. Пальцы тянутся внутрь, разламывая кости, что стоят на пути. Роются внутри, перебирая, проверяя. Лезут всё дальше в тесную, пышущую жаром глубину, с противным хлюпаньем и жуткой болью, от которой цепенеет вся воля. Он бы взял себя в руки, но дважды в одну реку не зайдёшь. Остаётся только стиснуть зубы и двигаться дальше. Он находит их, притаившихся на самом дне, у самой дальней стенки, вцепившихся когтями в его внутренности. Хватает безжалостно, игнорируя боль, что не утихает ни на мгновение. И вырывает с корнем. Тянет. Мучительно долго. Он и предположить не мог, что в нём так глубоко. Наконец вытаскивает на свет, и смотрит. И понимает, что не видит. Ничего. Не чувствует, и, похоже, не дышит. И прежде чем окончательно утонуть в оглушительно пустой темноте, он осознаёт, что теперь и внутри он абсолютно пуст. Ничего не сжимается, не пульсирует, не пытается выбраться. И в руках его он сам, когда-то умевший дышать.