Inclination

— Я раб торговых отношений и экономических сделок, что в незримом прошлом, что гадком настоящем. Разменная монета КММ, которую выловили на крючок и посадили на поводок, — вальяжно чеканил он слово за словом. — Но как удивительно, я не только выжил, но и стал значимым лицом деловых отношений. И сейчас ты, мой дорогой друг, важный контрагент. — Такой важный, что выгодой стал твой непосредственный проигрыш? — оппонент улыбнулся лишь кончиком губ и раскрыл карты, — «флешь-рояль», процентный сбор которого составляет лишь ноль целых сто пятьдесят четыре миллионных процента. Нечестная игра, бесчестная жизнь — ты в своём репертуаре, Авантюрин. Какова же выгода КММ от этого несовершенства? — Не приплетай в межличностные отношения КММ, наша сделка строго контролировалась только моими желаниями, — Авантюрин слегка поддался вперёд и легким движением вытянул из-под мехового плаща спрятанный поводок, покорно протягивая его бесстрастному оппоненту, — а моим желанием, в свою очередь, был именно ты, доктор. В условиях договора, с которыми ты был прекрасно осведомлен, невидимыми чернилами был прописан самый первый пункт: проигравший платит телом. — Победитель не имеет права отказаться от «награды» — пункт один точка двенадцать. — Мужчина с иронией несколько раз хлопнул в ладоши и ухмыльнулся, — грацио, Авантюрин, ты и правда сделал отличный ход конем. — Почтенный доктор не имеет права на отказ, — вновь напомнил мужчина и безотказно бросил в его сторону поводок. В мгновенье уже животом он скользил по столу под силой туго натянутого кожаного поводка, ремень ошейника приятно впивался в кожу и привносил свою изюминку в однообразные сделки «торговой псины». Он соблазнительно оголял шею и языком скользил по губам, приглушенно дразня партнера сегодняшней ночи: — Эй, посмотри, у тебя уже стояк, — через одежду губами Авантюрин прикоснулся к нескрываемому бугорку и языком скользнул по ткани, — признай, грезил обо мне или представлял обнаженным? — А что, если так? — спокойно отозвался мужчина и льстиво пальцами прошелся по щеке, чувствуя томящий поцелуй, оставленный на концах. — Даже вообразить не мог, что чистокровный альфа сможет возбудить подобного себе. — Мой милый доктор, я ведь служилая псина. Подобные мне могут овладеть любым искусством коммуникаций, будь оно через рот или тело. — Авантюрин прогнулся в пояснице и пальцами поддел ремень брюк. Однако сложность этой сделки заключалась не в возможности добиться нужного результата, а в выдержке самого Авантюрина. Ещё при первой встрече с Рацио он хотел и метался; при второй изнывал от жажды и наконец в третьей перешел к радикальным мерам, извилистыми дорожками обходя систему. — Так значит у сотрудников КММ не только развязаны руки, но и рот, — Рацио пальцами вплелся в золотистые вихры и заставил мужчину вскинуть от боли голову, склоняясь и ненасытно впиваясь в губы. В поцелуях он был неумел и неопытен, поэтому всю инициативу перенимал Авантюрин, вторгаясь языком в его рот. Рьяный поцелуй свидетельствовал о неудовлетворенном желании двух мужчин, и близость опьяняла не только смешавшимися феромонами. Путались мысли и сбивалось дыхание на судорожные вздохи, которые в промежутках мог выдавливать Авантюрин, упиваясь теплотой чужих губ, что пожирали его без остатка. — Можешь даже не мечтать о милости, — сбитый с толку собственным потаенным желанием владеть этим человеком, которое пряталось в укромных уголках его сердца, Рацио взирал на него сверху вниз. Его рука уже стягивала меховую накидку с плеч мужчины и касалась сквозь ткань шеи, цеплялись пальцы за кожаный ошейник. — Никто и не грезил о подобном, док, — сбивчиво и глухо промурлыкал Авантюрин, переходя на более фамильярную речь и тем самым развязывая себе язык, — используешь ты мое тело грубо или учтиво — всё это не имеет значения. Я лишь игрушка в руках бессчётных количеств лиц. — Всё это твои изощренные и извращенные попытки вывести меня на ревность? — Рацио бесцеремонно перевернул и прижал его спиной к столу, сводя руки над головой и скрепляя их ладонью. Пальцы мужчины коснулись паха дока и любезно потерлись о напряженный член, что выпирал из-под тканей брюк, — что ж, буду надеяться, что попытки твои увенчаются успехом. — Они уже увенчались. Твой дружок стал значительно тверже, — язвительно извивался он под скользящей по его груди руке, что нетерпеливо оголяла торс и исследовала область ребер и груди. Одежда стягивалась к шее, где так соблазнительно перехватывал дыхание ошейник и до красных полос прилегал к белоснежной коже. Даже в таком положении Авантюрин выглядел утонченно и в то же время развратно, задыхался от жадных рук и сладко изнывал от неудовлетворения. Он был подобен акротерию, что возвышался и главенствовал над его сердцем, сжимал в узде точно бигарий. Был единственным лимитированным произведением искусства в его бессчётной коллекции скульптур. Рацио чувствовал твёрдость грудных мышц и на ощупь старался запомнить каждый изгиб рельефного тела, чтобы присвоить его и разбавить безликие статуи единственным трепещущим сердцем. Опутать его лентами и нитями техникой шибари и навсегда запереть под замок, чтобы любить и любоваться, наслаждаться и вдыхать слабый запах чужих феромонов. Мужчина был не сдержан в собственных желаниях и свободен в фантазиях, поэтому не ограничивался простым поцелуем или осязательным наслаждением. Сейчас он вожделел большего: его манило тело целиком и полностью, и каждый изгиб цеплял взгляд. Вздернутый подбородок Авантюрина и пронзительный взгляд, полный всякого соблазна, отдавался глухими ударами пульсирующей в висках крови. Опьяняли это феромоны или нечто большее заставляло его тонуть в пучине желаний — сейчас лишь имела значение власть в его руках. Изнеженное тело, которое десятки раз было облапано посторонними, присвоенное кому-то другому и подчиненное прихотям вышестоящих, сейчас по воли владельца перешло в его руки. Доктор несдержанно раздвинул ноги альфы и пахом уперся в промежность, сквозь ткань стимулируя партнера, наслаждаясь моментом слабости Авантюрина. Он всегда подобен изваянию, что проецирует чужие эмоции на собственную маску, но теперь предстает во всей красе подобно кровавому ликорису. Распускает кровожадные бутоны, как шире раздвигает ноги и обхватывает талию Рацио, когда тот, спустив его брюки, входит. Неразработанные стенки ануса приятно обволакивают введённый палец, и без смазки чувствуются даже складки, по которым он продолжает скользить. Авантюрин слегка вздрагивает и выгибает шею, негромко выдавливая стон сквозь прикушенные от удовольствия губы. Перед глазами зреет бессчётное количество взглядов, что наблюдают за ним исподтишка, подглядывают за развратом, царящем на столе. От этой сладкой фантазии по телу проходит приятная истома, и наслаждение вместе с осознанием собственных пристрастий захватывает разум. Мужчина чувствует без особых усилий введённый второй палец, который глубже проникает в него и давит на самые болезненные точки, точно вдоль и поперек исследует все тонкости и слабости. Рабский ошейник давит все сильнее, и жгучая боль напоминает вырезанную лезвием «татуировку» — Рацио больше не сдерживается в силе и бесцеремонно толкается внутрь пальцами, кончиками надавливая на простату. Сладко дрожит голос альфы от приятного чувства внутри, доселе являющимся лишь пыткой и мучением, и ноги сильнее сжимаются на талии, инстинктивно притягивая к себе желанный долгие встречи объект. Рацио же не ведает ни его боль, ни наслаждение, он лишь видит перед собой извивающееся тело, что напряженно сводит лопатки от каждого толчка и стонет нежно-сладко, точно обученная псинка. От противного послевкусия подобной мысли тянет только сильнее без остатка завладеть этим телом. Доктор рывком освобождается от оплетенных ног и яростно кусает Авантюрина за голень, оставляя красный ободок клыков. Тихая ругань срывается на стон, когда повторно ободок зубок остается на бедре — после исцелованная кожа только неприятно ноет, как и его анус, лишенный стимуляции пальцами. Ноет и вбирает головку члена, однако от резкого толчка покалывание перерастает в неконтролируемую боль, от которой перехватывает дыхание. Капли слез застывают в уголках глаз, и Авантюрин громко выдыхает болезненный стон, пальцами цепляясь за выступы стола. — Я же говорил, что помилования ждать не стоит, — Рацио пальцами зачесал челку назад и протяжно выдохнул, склоняясь над дрожащим телом и целуя в уголки глаз, — я без ума от чужих слез. Тем более от твоих, Авантюрин. Твоя нахальная мордочка так сексуально выглядит, когда жалостливо взирает из-под ресниц. — Извращенец… ах! — вновь голос срывается на стон, когда альфа вгоняет член по самое основание, безжалостно вбиваясь во всю длину снова и снова. Руки Авантюрина бесконтрольно оплели напряженные лопатки и ногтями впились в складки одежды, — интеллигент, говорил он, — полушёпотом дразнил мужчина, — а трахаешь меня…ах… как чертову скотину… — Ты сам назвался псиной КММ, нацепил ошейник, а теперь бунтуешь против своего положения? — Рацио несильно прикусил его за мочку уха и поцелуями покрыл подбородок, ненасытно впиваясь в губы. Альфа продолжал входить до основания и постепенно набирать темп, из-под ресниц заглядывая в горящие похотью и затуманенные слезами зрачки. Без лубриканта грубые толчки казались мучительной пыткой, от которых Авантюрин судорожно задыхался и раздирал ногтями спину партнера. Точно судорогой сводило нижнюю часть тела, и боль с током крови распространялась по всему организму до ватного онемения. Казалось, будто насквозь живот пронзает копьем или острым мечом, что бугорок члена выпирает на нижней части тела и продолжает толкаться в эту точку. — Рац-цио, — сладко постанывал он это имя, пока тот грубо пальцами оплетал его шею и губами касался игриво и невинно, словно стеснительный студентик. Целовал неуклюже, а потом впивался клыками, до крови прокусывая страдальческие губы Авантюрина. Оставалось лишь подчиниться безудержному потоку страсти, которое хранило это тело, драгоценным камнем в его руках стать музой или экспонатом в бесконечном лабиринте статуй. Безжалостно док впивался в его тело пальцами и оплетал невидимыми цепями, как и те глаза, что неотрывно следили за ним — не только золотые, здесь было множество других, размытых и воображаемых. Сквозь слезы он взирал на них дико, и под властью опутавшего его соблазна и ревности оплетал руками Рацио и сквозь болезненные стоны продолжал мурлыкать нечто непонятное. Доку нравились слезы, нравилась слабость оппонента или партнера, что в шахматной партии, коей ему казалась сама жизнь, что в кровати. Упиваться собственным превосходством было для него глотком воздуха в пучине глупости и разврата. Однако чем сейчас он отличается от дна, на поводу которого находился — ошейник плотно сидит на другом, но на деле оплетет его. Похотью и феромонами пропитался воздух, и каплями крови окрасилась поверхность бильярдного стола. Жалости в этом сексе не было и капли, и сиплость стонов Авантюрина потихоньку превращалась в мешающуюся в голове кашу. Пускай они ласкали слух и возбуждали эффективнее всякого афродизиака, но не было той капли, что тянула растерзать по кусочкам этого человека. Грубо толкнувшись по самые яйца, спустя мгновенье Рацио нехотя вытянул член и за валяющийся поводок потянул альфу. — Нравится? — издевательски и несдержанно выплюнул он и пальцами крепко сжал его челюсть, губами впиваясь в его губы и языком скользнув внутрь. Слабое дыхание отдавалось на коже приятными ласками и горячие слезы ложились мокротой на щеку Рацио. Казалось, будто в порыве страсти и безудержности вдвоем они пустили слезу от долгого томящего желания. Было ли это вымыслом или правдой, тянулись ли их тела друг к другу или нет — сейчас в голове лишь похоть, усеянная цветами разврата пучина, куда они свалились безвозвратно. Рацио грубо оттянул его за копну волос на макушке и завел руку альфы за спину, крепко сжимая за запястье, точно намереваясь передавить ему все кости. Позиция удовлетворяла только одного: Авантюрину приходилось наблюдать за десятками глаз, что глумливо взирали на него; оставалось молить о нежности дока, что безжалостно вошел вновь до самого основания. Ноги подкосились и дрожали, однако туго сжатые волосы на макушке не давали ему повалиться на стол — мужчина только жалостливо постанывал от боли, сквозь слезы взирая на прикованные к его телу взгляды. Это и правда была пытка на износ, и он в этом тумане развратности не больше, чем разменная монета, поддавшаяся собственным желаниям. Плыла картина реальности и оставляли подтеки цветные краски — бессильно Авантюрин повалился на стол и в попытке сбежать от новой боли уцепился пальцами за край. Однако и они продержались недолго, и побег быстро превратился в ловушку рук, которыми оплел его грудь Рацио. — Нравится? — несдержанно переспросил он и вновь ускорил темп. Под болезненными толчками тело альфы обмякло, и невысыхающая дорожка слез окрасила щеки хрусталём. Тело настолько привыкло к этим размерам и грубости, что принимало все без остатка и вбирало так жадно, немыслимо. — Н-нравит-тся, — слабо вторил Авантюрин, поглощенный глубокой стимуляцией. В этом положении член изощрялся задевать самые недоступные точки, вызывая прилив оргазма, — ещё…ещё немного…ах… С током крови разливался жар, и нутро пылало адским пламенем, которое с каждым грубым толчком раскалялось до критических температур. Авантюрин был не в силах контролировать собственное тело и разум, не в силах сдержать сиплость стонов и срывающихся с губ развратных фраз: — Глуб-бже… — молил от протяжно, бесконтрольно приоткрывая губы, — ещё… В конце концов это был его пик и предел сил. В слабых конвульсиях уже билось тело, и воздуха не хватало вовсе, слезы, не переставая, красили мокротой щеки и срывались с подбородка, впитываясь в терпкую ткань стола. Авантюрин только принимал грубые толчки без возможности выкарабкаться из крепкой хватки; стонал протяжно и жалостливо, пока губы его не оказывались во власти чужих губ. Сорвавшиеся со рта Авантюрина слова вылетели безвозвратно, и невозможно было даже мольбами заглушить жгучее желание Рацио овладеть им от пят до макушки. Сейчас «быть затраханным до смерти» вовсе не какая-то угроза или запугивание, которое обычно применяли высокопоставленные лица, пряча в штанах маленькие стручки, а вполне себе реальность. Альфа предпринял последнюю попытку избежать несчастного конца мольбами, однако и они были подавлены нещадным толчком, который точно пронзил тело насквозь. Болезненный вскрик отдавался в ушах легкой вибрацией — Авантюрин бессильно повалился на стол и прикрыл глаза, до боли прикусывая губы. По стенкам и ягодицам стекала белесая сперма, ею же пропиталась и поверхность стола. Судорожное дыхание Рацио постепенно восстановилось, и мутная вода рассудка наконец рассеялась. Зрачки медленно скользнули по использованному телу Авантюрина, оценивая убытки, а руки инстинктивно нащупали валяющуюся на краю накидку, которую тот накинул сверху. Была ли в его действиях забота или сочувствие, только самому доку положено об этом знать. Прежде чем захлопнулась дверь небольшой по размерам комнатки, Рацио неожиданно замер и бросил многозначительный взгляд на судорожно задыхавшегося альфу, который, казалось, готов был проклясть весь свет. Его плотно сомкнутые ресницы и поджатые губы, позу калачиком, прикрытую шерстяной накидкой, и удушающий шею поводок. Он скорее был похож на бездомную псинку, отринутую хозяином, и брошенную на расправу судьбы. Что-то непонятное сжало сердце и зацепило душу, и доктор повернул обратно, оставляя неглубокий поцелуй на губах и на заплаканной щеке. Убирая прилипшие от пота волосы со лба и кончиком пальца поглаживая переносицу — он обращался с ним как с неприспособленным ребенком, но по-другому он попросту не умел. Надолго взъевшиеся чувства не приковали его к этому несчастному телу, и спустя несколько минут Рацио бесследно исчез из комнаты. Только ночью на телефон уставшего Авантюрина, который принимал душ после любовных похождений, дочиста смывая все следы прелюбодеяния, пришло анонимное сообщение: — Буду рад видеть тебя снова в своих объятиях, Авантюрин.