antidote

комната насквозь пропахла травяными сигаретами. не дай божé навредить себе, но всё-таки любой дым оставляет след. голова гудит, нужно встать с этого чёртового кресла и открыть окно, лучше бы, конечно, абсолютно случайно вывалиться, расхлестать мозги по асфальту, да чтобы кости, торчащие из конечностей, нарисовали неправильные рваные закорючки. чтобы кто-то закричал, потом заплакал, потом замер и умолк. чтобы сирена раздалась в честь угаснувшего, а прежде абсолютно угашенного собственными эмоциями разума. чтобы она оплакала как следует высохшие глаза, потому что слёз в последнее время вообще нет. чтобы мигалка погладила по изломанной зигзагом кисти, поцеловала в щёку, облизнула ласково ключицы и шею. чтобы помогла вырваться… да, нужно вырваться. полупьяный полубред слишком резво охватывает сознание, цепко вгрызаясь в мякоть черепа за ухом. голова качается на шее, пытается стряхнуть мысль и выкинуть её куда-нибудь, но окно всё ещё закрыто, поэтому она остаётся висеть пыльным облаком где-то под потолком. на столешнице в кривой керамической кружке плещется неровно смешанное подобие кейп кодера – водка с клюквенным морсом. а хван хёнджин и без того хлёсткий и пахнет клюквой. недолюбленный холодный принц. рывок-рука-окно – одна секунда. следующие десять – дикий воздух на розовом пятне обветренной шершавой щеки. сигаретный дым исчезает почти мгновенно, но любой дым оставляет след. алкоголь ласково дерёт горло. это всё напоминает нелепый танец в тумане, от стены до стены, от столешницы до окна. сквозняк пробивает голову насквозь и опустошает её. становится приятно. пальцы тянутся к шрамам, их хочется приласкать, хочется почувствовать, что ещё не поздно. хочется поверить, что это всё дурман и чьё-то чужое, что морозный ветер – истина в последней инстанции. что он способен спасти и уберечь. но правда в том, что свободное падение больше не пугает. а вот трель дверного звонка ещё как. хёнджин замирает. он старается лишний раз не дышать и не вздрагивать, лишь бы не выдать своё здесь присутствие. спустя по-космически недолгую и оглушающую тишину он аккуратно поворачивается к двери и впяливается в неё, будто может видеть насквозь. воздух леденеет, превращаясь в липкий пар, оцепеневшими конечностями становится невозможно пошевелить. в какой-то момент этой внезапной и мрачной апокалиптической зимы ламинат успел переплавиться в зыбучие пески и взять пленника. ноги увязли, стянув огрубевшую кожу и огрубевшие мысли в одну точку. дверная скважина начинает скрежетать. кто-то снаружи с тихим лязгом проворачивает ключ, и дверь раскрывается. сердце хёнджина иронично заходится в темпе виваче, он дышит глупо, поверхностно, но не может это остановить. кажется, что грудная клетка взбухла изнутри. петли скрипят, и в щель просачивается до ужаса лохматая голова. зыбучие пески расступаются под ступнями, и равновесие вдруг становится сложно удержать. хёнджин отворачивается. делает вид, что не хочет смотреть, на деле же не хочет, чтобы смотрели. мерзко и стыдно. мысли начинают расправлять щупальца и нежно лапать мутный разум. всё по новой. потому что любой дым оставляет след. – что ты здесь делаешь? – сынмин от этой фразы слегка тушуется, но не сдаётся. не так. потому что ни открытое окно, откуда ветер треплет смоляные волосы хёнджина, ни сладкий запах алкоголя не чувствуются так как надо. сынмин аккуратно прикрывает дверь. стягивает твидовое пальто и дешевейший шарф, ухваченный в секонде за копейки, разувается, прячет руки в карман толстовки и подходит ближе. он не нагнетает, не нависает, не давит, приближается крадучись, как можно плавнее, нарочито показывая свою невесомость. хван оборачивается, когда между ними остаётся несколько шагов. – ты пил. – пил, – хёнджин не отрицает, лишь задирает подбородок выше, – если пришёл бросаться упрёками, можешь уходить. я не хочу этого слышать. – с чего ты взял, что это был упрёк? сынмин делает ещё несколько шагов. хёнджин выглядит плохо, но чувствует себя наверняка хуже – его глаза пьяные и раздражённые, потрескавшиеся и обкусанные губы слегка подрагивают, на щеках шелушатся красные пятна обветренной кожи. извечно идеальная причёска помята, как будто кто-то вгрызался в виски и драл за волосы. и вероятнее всего, изнутри. ким протягивает руку и приглаживает их. у хёнджина от этой нескрываемой заботы щемит сердце. – дурак… – сынмин проводит от виска к щеке, кожа хвана холодная, – ну и куда ты исчез? хёнджин прикрывает глаза и небрежно дёргает плечами. на дне зрачков плещется вина. она, полоумная, затапливает каждую трещинку среди склеенных осколков самомнения. она тянет свои костлявые руки ко всему, что не приколочено. она разрывает старые швы и растягивает раны, чтобы заполнить их собой. ужасная собственница. – всем можно, так почему мне – нет? пальцы кима сползают со скулы на губы. он затыкает, как может. он тянет разбитого хвана за плечи к себе, тот сопротивляется из оставшихся сил, хотя в душе ревёт и молит, чтобы его приласкали. ким знает. у хёнджина в голове всё вразрез, всё наперекосяк, словно детский коллаж. да и пусть. угадать не так уж сложно. хёнджин утыкается в плечо сынмина, оставив руки безвольно висеть внизу. стоит, свесив голову как нашкодивший ребёнок. как висельник. – джинни, пожалуйста, не пропадай, – сынмин отстраняется и смотрит ему в глаза. – ты знаешь, что я приду, если ты попросишь. незачем для этого играть в прятки, я и без того буду переживать за тебя. слышишь? буду волноваться за тебя и не уйду, пока ты не скажешь. хорошо? хван мелко мотает головой из стороны в сторону. нет. нет, не хорошо. ты… нельзя волноваться за меня, здесь не за кого волноваться. неужели ты не замечаешь в наших догонялках примесь моего безумного эгоизма? неужели ты не понимаешь, что я не стою такого отношения? не признаёшь, что мне нечем тебе отплатить? не видишь, что я пачкаю тебя в приторной сладости высокомерия и горечи бессмысленного существования день за днём? неужели ты не хочешь уйти? но только чуть отшатывается от сынмина и говорит: – перестань. в мозгу что-то трескается и хрустит, словно кто-то пляшет на руинах хрустального замка. из него тонкой струйкой через ухо выливаются ужасные откровенные мысли и при физическом контакте будто перетекают прямиком в кровь кима, отравляя. но ким не корчится в агонии от яда, он только гладит хёнджина по голове, выбирая из запутанных прядей острые не совсем реальные, но слишком ощутимые осколки разбитого стекла. усаживает его на чёртово кресло. ставит воду кипятиться. готовит крепкий чай. проветривает до конца комнату от дыма и закрывает окно, чтобы им двоим не продрогнуть совсем. садится рядом и смотрит хвану в глаза, долго и прямо, не пугаясь чудовищ, спрятанных в глубине. лаская их всех за раз.