Это ли свобода?

Сознание постепенно возвращалось, мир вокруг ставился всё более реальным. Глаза инстинктивно устремляются на зеркало, висящее напротив кровати, внимательно осматривая фигуру, отражающуюся в нём с ног до головы. Вот чёрт. Рука тянется к волосам, снимая белый цилиндр, сразу же убирая с лица выбившиеся пряди и расплетая косу. Карта, служащая лишь для красоты, полностью лишает правый глаз зрения… Слишком уж большая цена только лишь ради образа. Значит, можно смело её убрать. Теперь очередь чёрно-белого пиджака, он тоже ни к чему. Полосатые штаны и белую рубашку можно оставить, не голыми же ходить. Вот и всё. Наконец в зеркале Гоголь видит себя настоящего — простого Колю, а не Николая. О, прекрасно! Чудесно! Теперь ты выглядишь скучно! Как и все в этом месте, обычная серая масса. За-ме-ча-те-ль-но! Голос в голове звучит громче обычного. Всё-таки не очень хорошая была идея, прятать лекарства вместо того, чтобы стабильно их принимать. — Сегодня ты встал позже обычного. — послышался сонный голос с соседней кровати. Сигме надо отдать должное: он уже какой месяц смиренно терпит компанию своего двуличного соседа по палате в лице Гоголя. И как он до сих пор такой спокойный? Нет, серьёзно, Коля каждый раз диву даётся его выдержке. Сам он с самим собой в одной комнате точно так долго не протянул, а ведь Гоголь лежит в этой психиатрической больнице далеко не первый месяц. Дольше, чем большинство из пациентов, что попадают сюда. — Зато выспался. — как можно естественней постарался улыбнуться Коля. Из тебя так клоуна толкового не выйдет. Ну же, улыбайся ши-ре! Дава-а-й! Не порть тот образ, что я так долго создавал своим скучным повелением. — Тебе бы сходить к Мори-сану. Последние несколько дней ты… Ведешь себя не так, как должен под действием лекарств. — голос Сигмы тихий, в речи довольно много пауз, видимо, он всё никак не мог подобрать нужные слова. Не знал, как намекнуть, что диссоциативное расстройство личности Гоголя слишком негативно влияет на его же жизнь последнее время. — Если тебя что-то тревожит… ты всегда можешь поговорить и со мной, Коля. Милый, добрый мальчик, не правда ли? Несмотря на то, что сам лежит тут с ЗРЛ (зависимое расстройство личности), всё равно предлагает помощь! Но ты же не будешь его огорчать рассказами о голосе голове? Конечно, Коля не будет. Да и он уже не уверен, что вообще хочет лечиться. Николай нравится остальным пациентам в отделении больше, чем настоящий Коля Гоголь. Был ли он и вправду «настоящим»? — Спасибо, Сигма, но всё хорошо, правда. — в голове практически не было мыслей, но сказать что-то ещё было просто надо. Не хватало ещё разбираться с беспокойством своего сожителя — Пойду-ка я поем. Да! Так есть хочется, что того и гляди помру с голоду прямо в больнице. У-у-у, довольно смешная ситуация получится, не находишь? Не дав Сигме возможности что-либо сказать, Коля отвесил театральный поклон, стараясь подражать другой своей личности, и быстро выскочил из палаты. Многие пациенты тоже уже давно покинули свои комнаты, занимаясь своими делами. Так как Гоголь провёл в этом месте уйму времени, он успел повидать и узнать много различных людей. Например, Коля хорошо помнит рыжего парня, у которого были очень уж явные проблемы с агрессией. В первые несколько дней после поступления он умудрился побить пару-тройку крепких санитаров и одного гораздого на неуместные шутки пациента по имени Дазай. Последний, к слову, был известен в больнице благодаря своей попытке повеситься в душе на простынях, случаю с пропавшим с поста медсестры успокоительным, которое суицидник употребил в опасно большой дозе, и ещё паре ситуаций, заставивших весь персонал косо смотреть на этого забинтованного шатена. Ещё в отделении был излишне педантичный блондин, страдающий ОКР, но он провёл здесь не так много времени, как большинство остальных пациентов. Но больше всех Коле жалко было Кью и Кёку, двое самых маленьких пациентов этой больницы. У мальчика шизофрения, у девочки посттравматическое стрессовое расстройство. Совсем юные, но жизнь никого не жалеет. Идя по коридору, Коля невольно замедлил шаг, когда на пути показалась дверь кабинета Мори Огая, что являлся одним из ведущих врачей клиники. Он был и лечащим врачом Гоголя. Ты же не думаешь и в самом деле идти к доктору Мори? Не забывай, это на-ша жизнь, не нужно её менять при помощи каких-то лекарств. От них ты становишься скучным. Фёдор этого уж точно не оценит. Ах, Фёдор Достоевский. Единственный человек, в разговоре с которым Гоголю хотелось больше слушать, нежели говорить. Коля хорошо помнит, когда впервые встретил его, это было около четырёх месяцев назад. Фёдора тогда только-только госпитализировали и дежурная медсестра как раз показывала ему что и где находится. Взгляд холодных фиолетовых глаз бегал по окружению, лениво изучая каждый уголок помещения, как вдруг остановился на Гоголе. Никто из них ничего не говорил. Лишь спустя несколько долгих секунд Коля широко улыбнулся, снимая шляпу и делая приветственный поклон Достоевскому рукой, сам не зная на кой чёрт. Фёдор в ответ слегка улыбнулся, кивая головой. Эта улыбка могла бы выглядеть милой, доброй и приветливой, если бы не глаза, что выдавали всю её неестественность. Тем не менее это была самая красивая улыбка, что Гоголь когда-либо видел. Рука зависла в паре сантиметров от двери, но стук за этим так и не последовал. С того дня Гоголь часто встречал Достоевского. Он всегда сидел отдельно ото всех, не ходил на групповые терапии, а все старались обходить его стороной. Ну, не считая врачей и Гоголя. Насколько понял Коля, он умудрялся общаться с Достоевским и в периоды своих провалов в памяти. С этим парнем было правда интересно, даже несмотря на то, что его диагнозом была психопатия, Фёдор казался более понимающим, чем многие работники. Как Коля ранее и сказал Сигме, он направился в столовую. На удивление, народу там было не так уж много. За одним из столиков расположился один из тех пациентов, кого Гоголю не довелось узнать как следует — Эдогава Рампо. Вроде как, он был в родстве с директором клиники, Юкичи Фукудзавой, но, как и почему здесь оказался, знал лишь он сам и его лечащий врач — Акико Йосано. Коля ни разу не видел, чтобы Рампо обещался с кем-то помимо неё и ещё одного парня с антисоциальным расстройством. Насчёт последнего, тоже интересная ситуация к слову, ведь тот не общался вообще ни с кем помимо Эдогавы, даже жил в отдельной комнате, практически не покидая её. За другим столом, уткнувшись в тарелку сидел белобрысый мальчик по имени Ацуши Накаджима. Он здесь уже второй год, страдает манией преследования, никак бедного не выпишут. Кажется, ему вечно мерещатся тигры или что-то вроде того… Коля никогда с ним особо не ладил, за что отдельное спасибо Николаю. Ацуши десятью дорогами старался обходить Гоголя. Из воспоминаний Колю выдернул звук бьющихся тарелок. Перед ним предстала довольно занятная картина: на полу, усыпанному осколками стекла, распластался, уже хорошо знакомый Гоголю, Фёдор Достоевский. Чуть подле от него стоял ещё один пациент этой больницы — Рюноскэ Акутагава. Несмотря на то, что попал юноша сюда с той же проблемой, что и у Дазая, вёл он себя ровно противоположно. Рюноскэ был воплощением того, как в современном обществе представляли депрессию — молчаливый, замкнутый и весь в чёрном. —… — казалось, Акутагава хотел что-то сказать Достоевскому, но почему-то осёкся, так и не произнеся ни слова. — Рюноскэ, — терпеливо вздохнув, вмешалась в повисшее в столовой молчание Йосано — помнишь, о чём мы говорили в последний раз? Чуть приветливее. — Кхм, прошу прощения. …Всё в порядке? — поколебавшись пару-тройку секунд, протянул руку, упавшему от столкновения Фёдору, Рюноске. Достоевский, видимо, подражая своему собеседнику, какое-то время молча смотрел на протянутую руку по итогу таки приняв помощь пациента. На его лице появилась привычная ему слащавая улыбка, что определённо создавала бы приятное впечатление, если бы не мёртвые глаза, не выпадающие никаких эмоций. Но разве можно винить в отсутствии эмоций человека, что родился с психопатией? — Что вы здесь опять устроили? Бог ты мой! Опять перебили мне новые тарелки, так, а ну все кыш, не стойте на осколках, не хватало, чтобы вы их по всей столовой разнесли. — ворчливая уборщица недовольно ткнула Рюноскэ в спину шваброй, от чего тот сразу же поспешил отойти, ровно, как и Фёдор. Наблюдая за происходящим, Коля не сразу заметил взгляд Достоевского, что быстро пробежался по нему, будто выискивая какие-то изменения, но уже через секунду его глаза вернулись к лицу Гоголя. — Давно не виделись, Коля. Смотри-ка! Отличает ведь, отличает! Хотя, это не сложно, учитывая, что у тебя совершенно нет чувства стиля. В следующий раз пришью пиджак к рубашке, а рубашку в коже, так будет надёжнее! Естественно, Николай шутил. Ну, скорее всего. Но от одной мысли, что когда-нибудь Коля проснётся с пришитой к телу одеждой… Становилось не по себе. Благо, вероятность такого была довольно мала. Николай редко вытворял что-то из ряда вон выходящее, ибо от подобных действий вероятность того, что он снова станет простым голосом на границах сознания, увеличивалась десятикратно. Это Коля понял благодаря одному случаю. Были времена, когда Николай не желал мириться с различиями в его понятиях о моде и Колиными. Что-ж, он решил прибить руки гвоздями к стене, чтобы «решить проблему». В тот момент, когда гвоздь вошёл в ладонь, Коля очнулся. — Ахаха, да, и вправду. — поняв, что слишком долго молчит, наконец произнёс Коля. Задержав взгляд на лице Гоголя, Фёдор неоднозначно хмыкнул, поворачиваясь и неспешно направляясь в сторону выхода из помещения. Молчаливое приглашение последовать за ним. Так Коля и сделал. Не так часто выпадала возможность спокойно провести время за разговором с Достоевким, хоть свободного времени и было достаточно много. Многие врачи, как бы сказать… Следили, чтобы с Фёдором никто особо долго не общался. В целях безопасности. Коля никогда не понимал этого предвзятого отношения к Достоевскому, ведь тот, невзирая на свой диагноз, вёл себя абсолютно нормально. — Скоро тоже выпишется. — лаконично заключил Фёдор, присаживаясь на диван в комнате отдыха. — А? Кто? — Депрессивный парень из столовой. Явно идёт на поправку. ! Ни разу до этого с ним не сталкивался, но сразу понял, чем Рюноскэ болеет. Ахаха! Стоит поучиться у него проницательности, не думаешь? — Надеюсь, его и правда скоро выпустят. Сидеть здесь больше месяца уже точно никому на пользу не пойдёт. Гоголь находится здесь уже второй год, а Достоевский чуть меньше, полтора года. Ни одного, ни другого не планируют выписывать в ближайшее время. Больница стала клеткой, выхода из которой давно уже нет. Иногда Коля завидовал, смотря как счастливые пациенты прощаются сл своими новыми знакомыми и врачами, собирают чемоданы и покидают это чёртово место. Помимо физической свободы, они обретали и свободу души, их больше ничего не сковывало, ничего не тяготило… Будет ли у Гоголя когда-нибудь также? — Сегодня ты необычайно задумчив. — не отводя взгляда от лица Гоголя, произнёс Фёдор. — Прости-прости — вымученно улыбнувшись, заговорил Коля — с ним наверняка куда интересней, чем со мной, я понимаю. — С кем? Аха-ха-ха! — Пожалуйста, не делай вид, что не знаешь о чём я. — Но я правда не понимаю. Гоголь в недоумении посмотрел на Фёдора. Не похоже, что своим вопросом он пытался подшутить над ним или ещё как-то задеть. — Ты — это ты. Всё то, время, что мы знакомы я общался с тобой и только с тобой. Твоё сознание невероятно уникальное, ты смотришь на мир иначе, чем большинство других людей, но разве это плохо? Внезапно Достоевский обхватил лицо Гоголя своими ладонями, притягивая чуть ближе к себе. Хотя вернее будет сказать, что Коля сам сократил расстояние между собой и Фёдором. Ведь прикосновение такое лёгкое, почти невесомое. Пальцы лишь слегка дотрагиваются до кожи лица Коли, не давя, будто невидимой силой заставляя блондина двигаться. Его руки ещё холоднее, чем Гоголь себе представлял, но от этого весь облик Достоевского становится только необычайней, создавая ощущение, что он и не человек вовсе, а призрак или, может, статуя, высеченная из камня. Тёмно-фиолетовые глаза гипнотизируют, заставляя Гоголя на каком-то подсознательном уровне сконцентрировать всё внимание на них и только на них. Дыхание — вот то единственное, что приобщало Фёдора к живым людям. Гоголь чувствовал, как Достоевский дышит, как его дыхание касается его кожи. — Оставайся таким же прекрасным, таким же особенным, каким тебя задумал сам Бог. Разве можно обрести свободу, загоняя себя в рамки, сдерживая то, какой ты есть с помощью препаратов? — Я… Я полагаю, что нет. Фёдор в очередной раз улыбнулся и, хоть Коля осознавал, что улыбка эта фальшива, всё равно видеть её — величайшая радость, дарящая умиротворение. — Как думаешь, как тебе лучше поступить, дабы наконец получить свободу? — Достоевский произнёс эти слова едва не касаясь губ Гоголя. Тот был словно безвольная кукла в руках кукловода, но чёрт, Коля бы соврал, сказав, что хочет уйти. — Принять свою истинную сущность? — Именно, мой дорогой Николай Гоголь.

***

С каждым днём Коля всё сильнее ощущает, как его тело перестаёт принадлежать ему. Всё чаще Николай занимает сознание, вытесняя Колю. Теперь это его тело, его жизнь, теперь он — Николай Гоголь. Коля вскоре наконец обретёт истинную свободу, растворившись в собственном сознании.