aimer, c'est agir

1800 год

В окресностях Санкт-Петербурга

Раскрывая белый кружевной парасоль с вышитыми рисунками алых роз и молочных кроликов по краям, Вонён подбирает подходящие ему светлые шёлковые перчатки и маленькую декоративную, иными словами, бесполезную сумочку. Если платье розовато-серебристое, почти как малиновый крем для вчерашнего торта, то кожаные туфли настолько белые, что их блеск заметен издалека. Из-за лёгкого прохладного ветра ей приходится накинуть алую шаль, одновременно с этим прося матушку не посылать с ней компаньонов — привередливую няню и скромного учителя географии. С ними, конечно, удобно сходить на пикник, поговорить о литературе, но сегодняшняя прогулка для Вонён — личная. Матушка ещё покричит о забытой соломенной шляпке и, стало быть, непутёвой дочери, но после вернётся к своему прежнему делу — подготовке к детскому балу, ведь это более значимо. Генеральше безумно нравится встречать чужих детей, устраивать для них празднества, особенно в их усадьбе в Петербурге — с ним она так не хочет прощаться, что даже зимой возвращается туда отмечать Рождество. Матушка хочет быть поближе к церкви, ближе к народу, хотя и старается не обнаруживать этого в их обществе. Вонён же любит гулять по городским улочкам, но более всего — на природе. Она не видит нужды в чьём-то присмотре, особенно когда имение семейное находится не в шумной, заполненной людскими толпами столице, а в тихой деревне, где по меньшей мере её окружают одни ленивые коровы, а по большей — добрые и радушные крестьяне. Всегда славно пробежаться через все их поля, скрыться за колосьями пшеницы, обняться с каждым деревом, собрать листья и шишки в корзину, а потом вылепить из них утлые и всё же милые игрушки для крестьянских детей. Матушка такие проделки силится не замечать: «Со временем пройдёт», — всё повторяет она. Окрестности осыпаются летними солнечными лучами. Чем дальше от дома, тем выше трава. Пейзажи зачаровывают, а неподалёку слышится стук колёс повозки о камни. Вонён закрывает постыдный зонтик, напоминающий ей о прозвище, однажды придуманном матушкой в порыве злости: «Как белый кролик, гуляешь допоздна, совсем забыв о манерах! Так и в музыке много ошибок допускаешь». Вонён — потомственная дворянка, родители которой бестрепетно сбежали от светской жизни, но так отчаянно желают вновь в неё вернуться уже через собственную дочь. Она не терпит волнений за свою судьбу, когда её упрекают за стащенные книги из общей библиотеки и всё просят примерить лучше французские платья без корсетов по новой моде. Несмотря на свой возраст, Вонён считает себя уже взрослой барышней, обладающей огромным приданым и высоким статусом. Родители её достаточно богаты, хоть и не в силах найти ей суженого заранее. Считают, что её выбор будет в разы важнее их собственного, но и возможности выбора Вонён ни от кого не получает. Отец её — генерал-фельдмаршал в отставке, но каждый проезжающий до сих пор зовёт его «Ваше Превосходительство», каждый до сих пор кланяется ему в ноги и дарит комплименты всей семье. Он часто возникает перед дочерью с душевными разговорами, составляя образ идеального супруга для Вонён по его мнению. Матушка же любит прерывать эти разговоры, вычёркивая какие-то слова и добавляя собственные о том, что действительно нужно их чаду. Вывести в свет Вонён хотят ещё не скоро, но готовят ко всему сразу: к семейной жизни, путешествиям, роскоши. Ей нанимают учителей, наставляющих, как правильно жить, обходя её мысли и желания. Девочка же молча со всем соглашается, а потом ночью в своей комнате при свечах записывает в дневник всё сказанное наставниками как самые ошибочные и ложные суждения. — Белый кролик, фи! Никчёмное существо! — слетает с языка восклицание, и Вонён спешит свернуть с тропинки, не желая встретить кого-то из знакомых. Юная Вонён не пользуется известностью, в отличие от своего старшего брата, прапорщика, намеревающегося попасть в ряды полковников. Каждая барышня в округе теряет голову от его белого конногвардейского мундира, вздыхая, зовёт его «Ваше Благородие». Этого Вонён совсем не понять. Она не любит восхищаться офицерами, особенно когда они этого требуют. Не любит, когда вокруг них скапливаются девицы, поглаживая манжеты, будто случайно касаясь кожи на ладонях. Ей не понять, почему ей вслед постоянно летят завистливые взгляды (должно быть, все они не знают о её кровном родстве с будущим полковником). Стараясь не думать ни о чём чуждом, Вонён отвлекается на виды вокруг. Берёзы окружают её, будто водя хоровод, где-то впереди журчит ручей, тепло солнца щекочет личико, а шёлк перчаток саднит руки. Вонён делает беспокойный вдох и думает, что вот-вот задохнётся в корсете. Вправе бы и послушать слова матушки про новые удобные платья. Она проходит ещё пару шагов и садится на упавший ствол дерева, не беспокоясь о дорогой ткани подола. Матушка каждый раз злится, видя на Вонён очередной запачканный после прогулки наряд. Каждый раз она убеждена, что дочь вновь угодила в болото, застряла в камышах, пытаясь освободить запутавшуюся в лапках несправедливости рыбку. Но снова отпускает бедную девочку, отдавая служанкам приказ отмыть её, причитая: «Хоть бы эту самую «рыбку» с собой и принесла! Будет тебе компаньон, видать, так и успокоишься». По приходе домой матушка, конечно, гневно повздыхает, но велит портному зашить прорехи точно в срок или же займётся заказом чего-нибудь поновее. Она всегда щедро дарует дочери платья, подчёркивающие её худую талию: то с золотыми нитками и редкими шёлковыми манжетами, то с бархатными лентами и декольте, которое порой прикрывает любимый голубой редингот. Для офицеров и гостей, заглядывающих к ним иногда, Вонён не любит наряжаться. Они всегда оценивающе осматривают имение, глупо и пошло шутят, пьют и играют в карты. Тайком девочка, бывает, просит одного самого опьяневшего гостя поиграть и с ней на деньги — после всех подобных визитов она пока что ни разу не проигрывала. Деньги Вонён хранит под подушкой, отправляет брату письмами и просит купить на них ей самых вкусных петербургских пряников. В жизни Вонён нет скучных заумных разговоров, мечтаний об безупречном замужестве или вечных забот о собственной внешности. Ей пока неизвестны светские беседы, авторитетные господа и дамы, она не интересуется чужеземными правителями и посторонними хлопотами. Но её жизнь полна преград, через которые приходится перебираться, чтобы прогонять детские невзгоды и слишком уж назойливых мальчишек. Она полна заграничных книг и тайных разговоров о женщинах. Недолго продолжая свой путь, Вонён заходит на дальнюю опушку в надежде посидеть в одиночестве, полюбоваться и вновь попытаться написать пейзаж, охватывающий её. С собой у неё небольшой холст и кисти. Хоть родители и не принимают всерьёз её увлечения, брат из Петербурга всякий раз высылает ей любимые масляные краски, новый мольберт и другие желаемые маленькой сестрицей вещи. Останавливается Вонён около реки, на холме, — впереди быстрое течение, раскинутые ветки деревьев и самая тёплая пора лета. Платье приходится ослабить, снять излишние слои, освобождая ветру кожу. Потом она сможет спокойно дышать, а сейчас внимательно разглядывает долину. Зонтик теряется где-то позади, а голубая краска назло заканчивается, в корзинке остаётся только украденный со стола вишнёвый пирог — но пока есть его рано. Не желая грустить из-за белого пятна на льняном небе, Вонён начинает рисовать траву, уделяя внимание каждой детали, пока не слышит странный звук. Звучит громкий выстрел, от него в небо поднимается туча ворон и разлетается по другим частям рощи. Вонён от испуга валится на землю, прикрывая голову руками, но ищет глазами, за что бы уцепиться. И находит. Неподалёку в кустах сидит девочка, и её Вонён быстро узнаёт по лёгкому жёлтому платью. Мигом она поправляет причёску, чистит подол от сора и бежит к обладательнице солнечного наряда. Это оказывается дочь их соседей по усадьбе — француженка Дживон, переехавшая со своей семьёй сюда ещё несколько лет назад. Они очень близко знакомы, но общение как-то не складывается. — Bonne après-midi! — здоровается Вонён на французском, не получая ответа. Кажется, Дживон не особо заинтересована в появившейся собеседнице. Она теребит платье и кусает губы, смотря куда-то вглубь деревьев. Поймав её взгляд, Вонён тут же прищуривается, отодвигая листья кустарника, и понимает в чём дело. Её лицо сереет. — Что здесь происходит… Впрочем, растолковывать никому не приходится. На поляне в окружении секундантов стоят друг от друга на расстоянии около пятидесяти футов двое незнакомых офицеров. Один из них (тот, что был в более яркой форме) поднимает дуло и тут же стреляет в воздух. Вонён почти успевает закрыть уши, но всё равно слышит восхищённый вздох рядом. — Я гуляла здесь неподалёку, как услышала этих двух прекрасных юношей. C'est le destin, — вдруг заявляет Дживон совсем тихим голосом. — Я думаю, знаю одного из них, — Вонён тихо бормочет, прерывая знакомую. — Разве они не заняты ремонтом лошадей? Дживон вопрос пропускает мимо ушей, хватая Вонён за руку: — Погляди-ка: с ними дама. Ей предстоит выбрать кого-то из них. На её месте я б ушла с первым, смотри, — показывает Вонён ладонью на уходящие фигуры, — в красивом мундире, высокий, наверняка умом боек. Кажется, я знаю полк, только не припомню названия. Вонён лишь кивает и хочет поскорее переменить тему, помогая соседке подняться с колен. — А ведь через несколько лет за меня будут также сражаться, — Дживон, улыбаясь, кружится в танце, представляя себя балериной на сцене. — Ma chère Wonyoung, не переживай! Я отправлю тебе самого статного друга офицера. Вонён и не переживает, только неловко наблюдает за нелепыми попытками соседки повторить сложные движения из увиденных в домашнем театре танцев. Дживон — её головная боль и та самая причина разговоров о женщинах с самой собой. Она сложена из моды, пафоса и зарубежной литературы. В своём возрасте Дживон уже наизусть читает Шекспира, а по вечерам угощается свежей клубникой с крестьянами, забывая об алом соке на кончиках губ. Для Вонён она идеальна, пусть и думает о глупых офицерах, не стоящих и толики её драгоценного внимания. С Дживон можно путешествовать по странам, ведь где только она не бывала! Она обо всём расскажет, пусть и с каплей фантазии, ибо не помнит практически ничего из своих странствий. Вонён же внимательно всё выслушает, подаст руку, помогая перейти через острые камни, очистит дорогу от веток и защитит соседку перед её матушкой, ведь Дживон тоже нельзя уходить так далеко одной. Сейчас же становится не до смеха или детских радостей. Вонён хватает Дживон за голую ладонь и старается небольно вывести на другую поляну, надеясь не встретить там неожиданных господ. Зонтик, ридикюль, корзинка и мольберт забываются украдкой так же, как и француженка робеет от резкости. Она кое-как успевает перебирать ногами и придерживать шляпку на голове. — Ma chère, почему ты злишься? — Дживон поднимается на носочки, вертит головой, переступая через сухие ветки и кусты, но вдруг в догадке уставляется на Вонён. — Неужели ты тоже хочешь внимания военного? И тут же Вонён останавливается, оборачиваясь. На её лице не мелькает ни одной эмоции. Глаза равнодушно разглядывают испуг Дживон, который она старается скрыть за полураскрытыми губами и широко распахнутыми глазами. — А ведь конечно, как же я сразу не догадалась… — Ким Дживон, — Вонён перебивает грубо и начинает прямо, берёт девочку и за другую руку, смотря прямо в глаза. — Я не желаю, чтобы ты смотрела на кого-то, кроме меня. От своих слов Вонён сама импульсивно отскакивает, будто обжигаясь. Пока удивление соседки не испарилось в воздухе, она хватает длинную увесистую ветку, упавшую на землю, наверное, с этого чахнущего над макушками дуба, и наводит остриё на верха деревьев. — Я буду за тебя сражаться! Дживон не смеётся, как сначала думалось. Не кричит и не ругается. Она неприятно поражена и теперь тихо переступает с ноги на ногу, переваривая сказанное. — Qu'est-ce… что ты такое говоришь! — спустя миг подлетает к Вонён, хватая её за горящие щёки. — Ты, наверное, très malade, mon Dieu, у тебя жар! Дживон тут же отталкивают, почти сбивая с ног. Удерживая равновесие, она подбегает обратно к огорчённой соседке. — Я абсолютно здорова, — Вонён опускает своё оружие и прикусывает язык, думая так сдержать подступившие слёзы. — Comment ça… — Дживон топчется вокруг, теряется среди низких берёз и старается предпринять какое-то решение. — Тебе нужно к лекарю! — Я здорова, — отрезает Вонён и собирается уходить, но снова обращается к Дживон, которая стоит в полной растерянности. — Ты меня не замечаешь! Крутишься только вокруг юношей. Чем они лучше меня! Не в силах более держаться, раздражённая Вонён стремится покинуть злосчастную рощу, оставляя там свои вещи и француженку. Сейчас ей нужно время на раздумья и место для слёз. Туфли царапаются об уходящие глубоко под землю коряги, за Вонён летят насекомые, чей покой нарушен усталым бегом и длинным подолом юбки. Теперь малиновый оттенок приобретает лесные черты — в нём прячется трава, клочки земли и пыль. Уже на краю рощи Вонён натыкается на тех самых офицеров, но пробегает меж ними, не замечая брошенных «Куда она так понеслась?» и «Сумасшедшая!» ей вслед. Матушка удивлённо выбегает на веранду, заметив издалека родную дочь. Она переодета в чайное платье, явно в ожидании кого-то близкого, но на ум никто, кроме соседей, не приходит. Это злит ещё больше. Вонён, не обращая внимания на восклицания, вбегает вверх по лестнице на второй этаж и захлопывает дверь своей комнаты. Матушке остаётся только пожать плечами и присесть за стол, прося служанку поставить чай. Свою нервность она закусывает медовыми пряниками и мажет лишнюю ложку варенья из крыжовника на хлеб. Вонён же закрывает выходящие на вишнёвый сад окна и присаживается на кровать. Сперва сидит спокойно, переваривая произошедшее в роще, но потом срыву хватается за декоративные подушки, швыряет их в сторону двери (в коридоре, кажется, кто-то даже слышит её первые попытки разнести комнату и чуть не валится тихо с лестницы). Стараясь прийти в себя, Вонён шагает к стоящему около стены туалетному столику. Держится, чтобы не разбить зеркало. Присаживается в кресло и задумывается, что ей нужно теперь делать. В отражении Вонён замечает приоткрытый платяной шкаф, потрёпанные светлые обои в углах комнаты и упавшую на пол картину с пейзажем Большого пруда; на ней ещё не стёрлись зелёные травы, далёкие каменные строения и лучезарные низины. В столе слегка выдвинуты ящики со шкатулками внутри. Вонён достаёт одну из них, но неожиданно вспоминает, что нужно выбрать колье на ужин. Подвернувшиеся теперь под руку порыва её чувств, точно как декоративные подушки, все украшения из шкатулки рассыпаются по поверхности туалетного столика. От неразберихи кружится голова и порывает перескакивать с одного дела на другое. Злость на глупость Дживон постепенно стихает, хотя Вонён понимает: придётся ещё какое-то время строить из себя обиженную. Сейчас же пойти к соседке — значит забрать все свои слова назад и смириться со своей судьбой. Вонён встаёт с кресла, забывает обо всём и исступлённо опрокидывает его на пол, направляясь теперь к своей детской библиотеке. Матушка сама выбирает ей книги, уверяя, что обязательно передаст ей взрослую дамскую коллекцию, после замужества. Девочке же это не мешает ночью со свечами пробираться в самые запретные уголки. Не мешает и в отсутствие старших примерять их наряды и сбегать к Дживон, устраивая представления в её домашнем театре. Вонён теряется, хмурится и прикусывает язык. Через пару лет, думается, она будет вспоминать это всё со смехом — но сейчас никак не до веселья. Ведь Дживон, похоже, всерьёз принимает её за больную. Только сейчас Вонён спохватывается и о забытых в роще вещах. Хочется провалиться сквозь землю — ладони накрывают горящие щёки, а колени начинают дрожать. Неожиданно в дверь стучат. В таком состоянии находиться при посторонних Вонён не любит, оттого она, переступая через горечь и раскиданные вещи, распахивает дверь. — Барышня, вам пора спускаться, — на пороге стоит няня, держащая в руках поднос с сундуком. Вонён быстро забирает его и закрывает дверь, заявляя прислуге, что сама справится со всем своим туалетом. У зеркала она быстро скрывает белилами покраснения у глаз, добиваясь идеальной чистоты кожи — сейчас в моде быть подобно январскому снегу, холодному молоку и зимнему меху ласки. Только Вонён не любит зиму, ведь приходится заворачиваться в лишние слои одежды, тратиться на подарки к праздникам и бесконечно принимать с семьёй гостей. Молоко же она, кажется, совсем не пьёт, ограничиваясь чаем и водой с любимым липовым мёдом. Вонён прячется за ширмой, как только находит подходящий наряд — лёгкое белое платье. Думает уже не добавлять к образу чего-то ещё, раскрывает принесённый няней сундук и теряется. Она принесла Вонён письма. Как же это некстати. Это её учитель с помощью писем самой себе и другим господам думал обучить девочку грамоте. Насколько же способ практичен, нужно было убедиться самостоятельно. Сейчас все письма (за исключением одного важного, которое покамест остаётся лежать на подоконнике под боком старых французских романов) Вонён прячет в ящики туалетного столика. Спеша спуститься, она прислушивается к рассуждениям матушки об обстановке во Франции. Слишком громко слышны высказывания о новой моде Жозефины, расхваливания оригинальности; а вот от отца еле улавливается смущённая воркотня о полученной Бонапартом власти. Только Вонён спускается, разговоры стихают. Занимая своё привычное место, она ждёт, согласно этикету, требуемых слов: отец благословляет всех перед приёмом пищи, первым притрагиваясь к солоноватому филе рыбы. Вонён лишь пробует свежий творог, добавляет мёд, толком же ничего не съедает. — Кролик мой, — начинает матушка, и в воздухе мигом чувствуется напряжение, — мадам Ким уезжает завтра к обеду вместе с дочерью во Францию. Тебе нужно с ними попрощаться. — Нет, — Вонён опускает взгляд, не до конца осознавая произнесённых слов. — Как это нет! — матушка возмущается, но продолжает трапезу. — Вонён, не разочаровывай меня, я тебя не спрашиваю об этом. А что, из Петербурга, — обращается теперь она к дворецкому, — писем не приходило? Хоть сын утешение моё… Не желая теперь слышать даже звука от матушки, Вонён тут же удаляется, оставляя манеры и приличия за своей спиной. Ей ничего вслед не кричат, но просят лишь лечь спать пораньше — чего она определённо делать не собирается. Вечер проходит в ожидании заката и собственных детских мыслях: Дживон ведь виновата, верно? Вонён убеждена, будь Дживон поумнее, она разглядела бы глупость в её обожании всех этих офицеров. Тогда и сбежала бы вместе с Вонён, куда-нибудь в Лондон или обратно в Париж, где злая матушка не стала бы контролировать одежду, книги и весь распорядок её жизни. Ломая переплёты и сдавливая все листы, на пол летят несколько прочитанных французских романов. Для Вонён они слишком ненастоящие, лишь пустышки, подделки. Настоящее — это сумрачно наблюдать за засыпающим солнцем и рассуждать, проснётся ли оно завтра, придётся ли людям вставать, собираться и заниматься привычными делами. Настоящее — это в ознобе видеть в горе обесцененных романов очень важное письмо, несчастно согнувшееся меж корешками каких-то философских собраний. Если вот-вот солнце уснёт и погаснет — вся человеческая жизнь полностью изменится. Прерывая пугающие мысли о конце света, Вонён слезает с кресла у окна, подбегая к кровати, оборачивается в одеяло по самый нос и прислушивается к шагам на лестнице. Тихо. Как бы оно ни было — завтра тяжёлый день. Письмо же, приглаженное и выровненное, скромно лежит теперь в центре туалетного столика.

‘

Просыпается Вонён от крика матери и шумной прислуги в её комнате. Она сразу натягивает одеяло до головы, оставляя без внимания распахнутые шторы и вошедшие сквозь стёкла окон лучи солнца. — Милая, — только одной служанке в этом доме Вонён разрешает так к ней обращаться, — давайте я помогу. Ей спокойно помогают собраться: умыться, расчесаться, подобрать наряд и украшения. Вонён нравится, когда её волосы мягко поглаживают — мысли сразу же уводят в успокаивающее место, в котором она расслабляется и вновь засыпает. Только не сегодня. В голове ещё не позабылся вчерашний день, пылкая ссора с Дживон и её отбытие в Париж. Когда до выхода остаётся около пары минут, на глаза попадается помятый конверт на туалетном столике. Убедившись, что прислуга её собрала и исчезла за дверью, Вонён тут же, подбегая к нему, прячет бумагу в складках платья. Матушка зовёт на завтрак, а Вонён становится очевидно — пора открывать для себя новую жизнь. Дерево под каблуками приятно хрустит и скрипит, а аромат сладостей с веранды завлекает не только домашних, но и проходящих невдалеке крестьян. Думается прогуляться до озера, сыграть в пару глупых игр, заставить мальчишек участвовать в прятках, потом — посетить детский бал в городе. Ведь именно этого от неё сейчас и хотят? Вонён уверена, что готова осчастливить свою мать, но, увидев её грозный взгляд, мигом тушуется и тихо присаживается в кресло, отказываясь от всех надуманных идей. — Какие сегодня дела? — интересуется она дрожащим голосом, беря в руки блюдце и чашку с горячем чаем и спешно добавляя: — После прощания. Для матушки терять интеллигентных людей из круга знакомых тяжело. После переезда семья Ким стала для неё чуть ли не единственным спасением, и то если не считать проезжающих мимо знакомых из Петербурга или чиновников из других губерний. Вонён не любит гостей, хотя обожает их подарки. Порой матушка отбирает все сладости, ассигнации и даже свечи, подаренные заходящими господами на обед и ужин. Она наверное завидовала, ведь ей самой чаще всего дарили только шали. — Обсудим, стоит ли продолжать тебе заниматься с учителями. Сердце камнем падает вниз. Вонён давится кипятком, пока в уголках глаз выступают лёгкие слёзы. Ей всегда хотелось оставаться наравне с умными, совершающими великие открытия людьми — не только читать романы, изучать религию и философию. Матушка уже двумя месяцами назад обещала найти учителя истории и математики, так как уже было самое время. Да и поступление в институт благородных девиц не за горами — нужно быть к чему-то готовой. Вот только сейчас всё медленно разрушается. Матушка никогда не выражает огромной радости, когда Вонён с большим увлечением фантазирует о своём будущем: станет фрейлиной при дворе и заживёт счастливой жизнью. Значит, «счастливая жизнь» недостижима ей в родном доме. Каждый раз матушка откладывает поступление, но скоро уже тянуть будет нельзя. На этом разговор завершается, толком даже не начавшись. Завтрак кончается слишком быстро, как и грянет неожиданный приход семьи Ким. Матушка выбегает на крыльцо, прося служанку принести какую-то шкатулку, Вонён тем временем осторожно выглядывает из-за двери. Дживон встречает её яркой улыбкой. Приходится подойти ближе. Сегодня она в чёрном платье, которое наталкивает на самые неприятные мысли. «Умер кто, что ль?» — но вопрос Вонён не произносит. Стараясь не показать своей озабоченности, она пихает помятый конверт в руки Дживон и молча спешит обратно в дом. Дальнейшую процессию Вонён наблюдает уже из окна спальни. Видно, как её доселе знакомая поджимает губы и обиженно рассматривает облака на небосклоне, как матушка раз в тысячный пытается разжевать что-то на своём ломанном французском и как извозчик уже напрягается от ожидания. Стук колёс почти погружает в сон, матушка отбегает в сторону и нелепо машет платком. Она играет или правда плачет? Ответа на вопрос так и не последует, хотя он и не особо интересует девочку. Вонён утопает в своём сокрушении и беспорядке: теперь она будет гулять одна, рисовать одна, читать одна и жить одна. Времени — бесконечно. Кровать беспокойно трескает досками от неожиданного падения на неё, а комната наполняется слезами.