Седина

За окном бегло сменялись пейзажи. Неуловимые пейзажи смазывались в один: такой ярко-зеленый и ничуть не унылый. Красивый, замечательный вид открывался человеческому мечтательному глазу. Так и хотелось навсегда остаться в этой незабываемой атмосфере... А локомотив в это время трясся, безумно скрипел и возрастной джентльмен качался вместе с поездом, сидя на кожаных сидениях. Выбрав почти последний вагон, примерно десятый, мужчина рассчитывал на то, что тут будет потише. Ведь обычно весь шум приходится на первые вагоны. Но и здесь было до одурения гулко: по всему составу разносились возгласы олимпийский болельщиков. Их фирменные кричалки сверлили слух. И как он только проехал четыре часа с лишним при таком шуме? Несмотря на всю некомфортную обстановку, он ностальгически улыбался. Ведь когда-то он тоже был мальчишкой, красавцем таким. Патриотом, последней надеждой отечественной электроники. И вот, спустя десять с лишним лет, уже в после бальзаковском возрасте тогдашний юноша, которому предвещали славу и жизнь без каких-либо нужд и вследствие сбежавший из страны, а теперь бедный недоизобретатель вновь вернулся в Японию. И лишь тоска, голимая тоска по сердцу не прошла с годами. Он рад за свою страну, правда, рад. Рад, что она процветает. Счастлив, видя улыбки молодого поколения!... Он просто до жути восторгается всем вокруг в своей стране. Даже сейчас, едя по первой высокосортной магистрали Токайдо-синкансэн, он довольно качал головой. Бывший изобретатель действительно гордился достижениями своей страны и взбудоражено наблюдал за экономическим чудом. Но боль не унималась в его сердце. Сколько его товарищей, будь они тех же взглядов, что и он, могли бы сейчас сидеть рядом и удивляться современным реалиям? Бесчисленное множество. Но весь путь он просидел в одиночестве. Птицы, например, очень быстро забыли ужас войны и оккупации. Он им даже завидовал, ведь каждый день новые жуткие подробности всплывали в голове, дикий, животный страх гремел в висках. Этот шум не давал ему заснуть, нормально и спокойно жить. А вдруг, завтра он проснется и война снова придет в дом? Вдруг вновь молодые ребята будут погибать пачками, а женщины, усталые и горбатые, без остановки работать на предприятиях за хлеб? А вдруг все, что с ним сейчас происходит — это жалкий сон, и сейчас от воя сирены, как и в тот роковой день, он вскочит с кровати и его жизнь вновь разделится на до и после? Как жить с таким грузом в душе? Птицы, а, может, у вас есть ответ? ***** Он внимательно смотрел за началом утешительного турнира и пил разливное сакэ. Матч еще начинался: игроки только выходили на поле. Тренер что-то кричал им вслед: то ли желал удачи, то ли проклинал юнцов... А на другой стороне поля обосновались выходцы из Югославии, которые, конечно, обсуждали что-то на своем языке. Ему было до жути скучно. Олимпийские игры он использовал как оправдание, мол, хочет посмотреть на них в своей стране. Да и размах у них был не мал: были взаимодействованы едва ли не все города маленькой страны. Но, в самом деле, он желал лишь одного: увидеться со своей Японией хотя бы еще один раз. Она изменилась, сменились люди, правители... Но этот запах рисового сакэ и неуловимый, спокойный морской прибой напоминал ему о своей прежней жизни. О жизни, в которую не вмешалась война. И практически всю эту жизнь он провел в Осаке. На своей Родине. Многие силуэты в этом городе напоминали ему об беззаботном детстве, когда не было проблем и не надо было выбирать между близкими и свободой... Тогда он смотрел на все, как на обыкновенность своей жизни, но теперь, после всех кошмаров и ярких снов о Японии заграницей, приходится смотреть на все, как на чудо. Как на что-то неповторимое, невесомое. Он окунался в ностальгические формы, а над ним все кружили и кружили люди: все садились на места, ожидая начала. Как вдруг его, клянусь, точно его окликнули: — У Вас не занято? Подняв голову, он лишь невнятно буркнул, и мужчина примерно его же лет присел на трибуну. Лениво оглядывая незнакомца, он увидел зангяа на шее. Что ж. Наверное, еще один потрепанный ветеран войны. Диалект его напоминал нечто смешанное, будто бы и токийские нотки проскальзывали... И словно из любопытства мужчина задал незнакомцу вопрос: — Вы из Токио? — Нет. Жил там когда-то. — От жизни в столице у вас в таком молодом возрасте уже седые волосы? Он усмехнулся. Почему-то стало очень смешно, и захотелось подшутить над ровесником. — А у Вас фиолетовые с серо-буро-малиновыми локонами от климата Англии? Или может быть, Франции? Они оба чуть ли не попадали с мест: один-один, черт возьми, пожилой мальчишка. Он осматривал своего соседа отнюдь не внимательно, но в глаза бросался странный цвет волос, перемешенный с сединой, просторная белая рубашка, видно, официальная, талисман на шее и забавная родинка под левым глазом. Признаться, уроженец Осаку сохранился очень даже неплохо. — Так Вы родом из Осаку? — Да. А Вы? — И я. Но уехал, когда поступал в университет... А потом война... У мужчин почернели глаза, они неловко отвели от друг друга взгляд. Нет, не от смущения. От, как видно, горя в душах обоих. Уже минуло двадцать лет, но говорить об этом с каждым годом только труднее и труднее; тогда в груди появлялось стойкое ощущение: они умерли еще тогда. В тот день. И пытаясь перевести тему, он осторожно предложил: — Не желаете выпить сакэ? Я позову обслуживающего. — За Ваш счет? — За мой. Сакэ тут отменное. Будто молчаливым согласием они перекидывались парой взоров на друг друга до начала матча, потихоньку пьянее. Его странный сосед был едва ли эмоционален, даже после начала матча было непонятно, за кого он болеет. Но спустя считанные секунды он стал ловить движения его губ, замечать сфокусированность взгляда на тех или иных вещах и людях. Почему-то он манил к себе, то ли от крепкого сакэ, то ли от непонимания смысла игры, он смотрел лишь на него. Он приблизился к незнакомцу плотнее, сквозь возгласы, которых, Слава Богу, было меньше, чем в Токио, он произнес: — А за кого Вы болеете? За Японию? — Да, за Японию. — А я за Югославию. Давайте поспорим на ужин за ваш счет, если японцы продуют. А они продуют. — Посмотрим... Посмотрим... Он ухмыльнулся, а его сосед едва видно улыбнулся. И поверьте, даже такие старики, как они, чувствовали чуточку азарта в этом пари. ***** И с разгромным счетом 6:0 Югославия обыграла в пух и прах японцев. Разочарования в воздухе висело намного больше, чем радости. Все-таки, утешительные матчи не были популярны среди иностранных болельщиков и на них обычно появлялись только японцы. И пока выигравшие футболисты праздновали, а проигравшие придумывали новую стратегию и ругали сильно выделявшихся на матче, мужчины уже сидели в тихом прибрежном ресторанчике, цены в котором заставляли глаза нервно дергаться.. Но, даже несмотря на ценник, они продолжали пить сакэ. Словно старые друзья, знающие о друг друге все на свете, они пили молча, покорно отдаваясь изумительному вкусу алкоголя. Вдыхая запах свежего риса, острого спиртного и ментоловых сигарет, он решился спросить: — И как Вас все-таки звать? И чем Вы занимаетесь? — Аяоги Тойя. Я преподаватель в музыкальной школе тут неподалеку. А Вас? — Руи Камиширо. И на секунду они замолчали, как вдруг Тойя вымолвил: — Хм? Мне кажется, я уже слышал Ваше имя раньше... Очень давно. Может, ваш отец был чем-то прославленным? Или брат? — Нет, — грустно улыбнулся Руи. — Вы, наверное, застали времена пика моей карьеры. Мой дорогой Аояги, я был изобретателем. Славным изобретателем. Но это было до войны. А сейчас я тень незавидного прошлого. Мое имя едва ли помнят собственные коллеги.. Впрочем, и я уже позабыл многих из них. — Камиширо... Мне жаль, — он надкусил губу, — простите, что затронул неприятное. — И вовсе. Честно говоря, я только и рад потолковать с земляком. Быть может, ты мне и город покажешь? Совсем он новым стал... Я даже этого ресторанчика здесь не припомню. — Хм? Я не против... Они пьянели. Безбожно пьянели за каждой последующей стопкой, осушая целую большую бутылку с нелепой оберткой. Никто из них не помнил, как они оказались вновь оказались по разные стороны: Тойя в одиноком домишке на краю Японского моря, а Руи ждал нового поезда, который должен вот-вот подойти. Потому что уже давно наступило розовое утро и морской бриз исчез... ***** Время неутолимо шло. Был день с их знакомства, а тут уж и практически полгода прошло... И Руи задержался в Японии. Надолго. Зарабатывал он тут на жизнь, как и в Корее, театром. Японские театры в те года переживали самый пик своего рассвета: люди после всех пережитых ужасов все больше интересовались культурой собственной страны. А Тойя, как оказалось, хоть и был не рад своей карьере пианиста, продолжал обучать подрастающих юношей и девушек игре на прекрасном инструменте. Но Камиширо, когда узнал о том, что Аояги работает без энтузиазма, пообещал тому, что они вместе подыщут ему новую работу. Но все еще мужчины жили в разных городах: Руи в остервенелом Токио, а Тойя в таком же заядлом от рутины Осаку. Они ездили каждые выходные к друг другу, но чаще катался в одну и другую сторону Камиширо. За это время он словно заново полюбил Осаку, узнавая о всех ее прелестях: от природы до быта местных, к которым относился Аояги. И, например, он узнал забавный казус: о многих вещах, которые давно используются в обиходе в Токио, в Осаку про них едва ли кто-то слыхал. И так Руи узнал о белом дне. По телевизору и в рекламных кампаниях усердно жужжали про этот день: мол, мужчины, дарите своим дамам зефир, ну же, отблагодарите своих прелестных одноклассниц, девушек, жен за подарок на День Валентина. По справедливости сказать, Руи всегда легко воспринимал перемены, и, несмотря на свой консервативный возраст, никогда не отвергал ничего нового. Так, например, он абсолютно без умысла рассказал Тойе про традицию дарить шоколад для своего любимого человека! Конечно, поведал Руи обо всем с восхищением. Прекрасная ведь идея! Хотя, может это после недлительного проживания в Корее, у него осталась привычка предавать датам особое значение. И в следующую их встречу, после праздника, они как обычно сидели в своем любимом ресторане, сакэ в котором было по прежнему чересчур хорошим, Аояги вручил ему giri choco в забавной упаковочке. Он был бережно упакован, завернут в газетку. Тойя он такой Тойя. Позволив Камиширо открыть упаковку, Аояги в предвкушении заулыбался. Когда они вместе с сакэ его попробовали, былые юноши усмехнулись: несмотря на свою стоимость, превышающую все рамки, это был обычный шоколад. В тот вечер они переступили невидимую черту. И может быть из-за сакэ, а может быть из-за незавидного возраста, они лишь рассмеялись мыслям, что этот шоколад предназначен для возлюбленных. И когда Руи услышал рекламу о продаже белоснежного зефира к недавно появившемуся Белому дню, который был специально создан, чтобы отплатить женщинам за подарки в феврале, он на следующий же день встал в очередь за зефиром. Ради этого отнюдь не банального подарка на новоиспеченный Белый День, он отстоял огромную очередь за обычным белым зефиром, попросив его празднично упаковать. Под "Ue o Muite Arukou" Камиширо влюбленно смотрел в окно, приподняв голову вверх, наблюдая за полетом птиц. А дружелюбная девушка, не сдерживая восторга, смеялась и обещала, что упакует подарочек как можно лучше. ***** Руи ехал привычным путем от Токио в Осака, напевая в вагоне ту же "Ue o Muite Arukou" и смотря вверх, прямо на крышу вагона. Она была такой белой, как зефирка. И почему сегодня все сводится к зефиру? И облака за окном были на него похожи, и седые шевелюры бледных старушек... Путь, к счастью, занимал уже около трех часов, теперь поезд разгонялся до невозможных скоростей. Поэтому до пункта назначения оставалось совсем чуть-чуть. Черт возьми, время, за которое поезд преодолевает незавидный путь, было просто невообразимым. Всего три часа и пятнадцать минут! Будь у Руи возможность, он бы тут же разобрал двенадцати вагонный локомотив и хорошенько изучил его!... Ох.. По ощущениям это была самая долгая поездка за всю его жизнь: все трещало, от головы до ног, а в мыслях был только прелестный Аояги. Их тянуло к друг другу нечто необъяснимое. Эта странная сила была длиной огромного пути от Токио до Осака, но они оба всегда успешно достигали пункта назначения. До встречи с друг другом они были абсолютно одиноки. Потому Руи и нигде долго не задерживался, а Тойя, наоборот, уже десяток лет был на одном и том же месте. Но теперь стали друг для друга семьей, самыми близкими на свете людьми. Мужчины вместе учились заново жить: жить, как обычные люди. Ходить по выходным на прогулки в парк, постоянно звонить из одного города в другой, а если выдается свободная минутка, ходить в гости к друг другу.. И просто любить. Любить до умопомрачения, любить до скрипа в сердце. Любить искренне, нежно и, самое главное, взаимно. Любить настолько, чтобы желать стать нелепым талисманом на шее, дабы быть всегда рядом и незаметно оберегать, или, в случае Аояги, желать стать странной камишировской брошью цветом слоновой кости, и каждый день слышать стук его сердца. ***** И когда он наконец прибыл на станцию, его там уже ждал Тойя. И Руи тут же бросился к нему: — До Осаку дошла новость о Белом Дне? — Белый День? — Значит не дошла! Внимание! Руи достал свеженькую пачку зефирок и вручил Аояги, а тот, словно ребенок, стал вертеть ее в руках. — Руи-семпай, это зефир? — Да! Тойя! Это зефир! Очень вкусный, прям тает во рту! Прошу, давай вместе отведаем у тебя дома! — Но к чему это? — Хе-хе! А это ты узнаешь позже! Камиширо бежал к уже ставшему родным домишке у берега и тащил ошеломленного Аояги за собой. Путь от станции до домика был совсем коротким: мужчины быстро оказались у входной двери и, оттопырив ее, зашли в слабоосвещенную гостиную. Все комнаты были довольно темными, и Руи, мягко говоря, это не нравилось. Поэтому, как и подобает его гибкому уму, он стал использовать для освещения новогоднюю гирлянду, которая придавала комнатам незабываемую атмосферу. А еще прикупил сюда широкий ковер, принес в дом несколько фирменных картин, привезенных им из Кореи, Европы и даже Америки, а также Руи хорошенько запасся рисовым сакэ... Домик был двухкомнатным, поэтому бывший изобретатель быстро запомнил местонахождение кухни, гостиной, уборной, спальни. Потому, без всякого стеснения, мужчина направлялся к хорошо знакомому месту — к кухне, на лету схватывая спички. — Так! Чайник согрет! Тойя, ты такой умничка! Ну же, давай, присаживайся, сейчас все тебе подам! Сейчас включу свет! Комнатка озарилась светом и на котацу буквально прилетели наполненная чаем кружка и коробка зефира. Ловя и раскладывая еду на столике, Аояги ворчал, но сразу же стал дегустировать. И после нескольких проб произнес: — И правда изумительный зефир! Руи-семпай, где ты его купил? Руи прищурился и оперся на стол: — Представляешь! Я отстоял огромную очередь за ним! Но, похоже, оно того стоило... — Боже! Руи! Не стоило так стараться ради меня... Но все равно спасибо, правда спасибо! Очень вкусно! — Тойя... — Ты тоже попробуй! Руи присел рядом с Тойей и в предвкушении принялся уплетать одну за другой. Зефир точно был куплен не для него? А еще он без всякого стеснения отпивал чай из кружки Тойи, ухмыляясь. Наконец, закончив короткий перекус и, наверное, чисто ради приличия, оставив в упаковке всего пару штук, плюхнулся на плечо Аояги, облизывая губы: — Знаешь, — шептал он, — я так рад. До безумия рад. Спасибо тебе... Мне кажется, я все-таки смогу зажить полноценную жизнь. Несмотря на весь перенесенный ужас. Смогу. Ты научил меня вере в хорошее, ты показал мне, как проявлять любовь! — Руи-семпай... Тойя поддался вперед, аккуратно накрывая губы Руи своими. Это дерзкое деяние было трудно назвать хорошим поцелуем, скорее всего, они оба заклемят его худшим в своей жизни. Забавная и неловкая ласка со сладким привкусом зефира, тающим во рту, была каткой по движениям. Они просто сминали губы друг друга, не решаясь задействовать язык. Мужчины не были смелы в тот момент, каждый был готов, что его вот-вот оттолкнут, поэтому боялся углублять поцелуй. Руи первым решился на смелый шаг: надкусил нижнюю губу Аояги, проведя языком по верхней. А тот с треском провалился, не додумав, что рот нужно открыть — все-таки, практики у него почти не было. Но со второго раза, правда когда он сам, дабы не расстраивать Камиширо, стал лезть целоваться, Тойя наконец впустил непослушный язык Руи. Тот поднимался к небу, скользил по щекам, а потом, когда нашел чужой язык, стал по нему ездить и соединять со своим в непонятные узлы. Дыхание перехватывало от самой интимности процесса: вот перед тобой сидит мужчина, который, вроде как, к тебе неравнодушен, такой уязвимый и уже поздно стесняющийся. Разве не неловко? В конце концов жаркое дыхание утомило, а сердце сжалось, поэтому Руи первый разорвал поцелуй, откашливаясь от накопившегося волнения. Тойя в это время сидел неподвижно, наблюдал, краснея и вследствие пряча глаза. — Ты слишком красный, все в порядке? — А ты слишком фиолетовый... — Это ведь твой любимый цвет! — А тебе разве не нравится красный? — Мне все в тебе нравится. Даже седина. — Это не седина! — Я знаю. И они снова недвусмысленно сцепились языками, но теперь без стеснения. Тойя увереннее, будто с целью отомстить, прижимал Руи к себе поближе, интуитивно понимал, что тот от него хочет: если крутит головой, значит нужно подвинуться еще поближе, если качает головой, то подальше... И в ответ Камиширо смеялся, как пьяный. Смеялся от абсурда, от этой непонятной, но почему-то и в то же время целесообразной ласки. И он понял, почему все покупают этот зефир... Он действительно обладает волшебными свойствами!.. Стоп! А вдруг в него что-то подмешала миленькая продавщица?!