Прости, я снова...

— Я снова сделал это, Хаск. Прости меня... Ночь. Все жители отеля уже разошлись по своим комнатам, отдавшись своим снам. Лишь около входа все еще горел свет, у бара, где кот старательно натирал бокалы, что и без того уже сверкали. Нужно было занять чем-то голову, нужно было отвлечь себя, не думать о том, что переживает этой ночью столь надоедливый в обычное время паук. Однако бармен и сам понимал, какой разговор его ожидает после того, как Энджел вернется. Тихо скрипнула дверь и на пороге появилась столь знакомая фигура. Все руки обнимали свое же хрупкое тельце, покрытое парой ссадин и ран, отчего сердце сжималось еще сильнее. Паук медленно, слегка пошатываясь прошел к барной стойке, буквально падая на один из стульев перед ней. Теперь было отчетливо видно: сведенные к переносице брови, синяки, потекший макияж и глаза... Такие печальные и пустые. Казалось, пройдет еще мгновение и они заполнят весь отель слезами. — Я знаю, Энтони. Ты не виноват, — бокал отставляют в сторону. Когда они наедине, из уст Хаска всегда звучит лишь настоящее имя актера. Без лжи, без притворства. После всей этой кучи событий они и правда сблизились достаточно сильно, привязались друг к другу. Повода для недоверия не было, можно было открыться, быть собой, наконец отдаться чувствам, однако и этому всему была преграда. Валентино... Каждый раз, возвращаясь с работы, Энджел уже был не совсем в сознании. Дым начальника, или же сам покупал какой-либо препарат — Хаск не спрашивал, но оно было и не нужно. Быть может, оно даже и к лучшему. Только так паук решался высказывать то, что тревожит его настолько сильно. Настолько, что даже сам факт существования контракта пугал его меньше. — Нет же, это все я. Они трогают, делают, что захотят, даже пусть не по сценарию, а мне приходиться соглашаться. Я даже сопротивляться не могу, Хаск. Не могу убежать, сказать им прекратить. Просто позволяю им делать со мной все это. Прости, прости меня, котик, — плечи предательски задрожали. Вот-вот и слезы действительно потекут по щекам, оставляя столь ненавистный мокрый след за собой. Уже не раз Хаску доводилось видеть то, как Энджел плачет, но еще ни разу от этого не становилось легче. Чем дольше они проводят время друг с другом, тем сильнее болит в груди при виде даже самых малых капель в глазах. Черная когтистая лапа ложится поверх чужой руки, нежно поглаживая ее. Пусть Энджел и считает, что это можно назвать изменой, но разве главное не то, что считает сам кот? Как можно объяснить это Дасту? Никаких обвинений, никаких обид или разочарования. Он ведь все прекрасно понимает. Единственное, что он испытывает, так это невероятную злобу и желание перебить всех, кто коснулся паука хоть пальцем за все это время. — Хаск, налей, пожалуйста, чего-нибудь. И покрепче, — голова опускается почти на самую грудь, а шерстка на щеках все же становится мокрой. Энджел медленно убирает свою руку из под чужой, отодвигаясь в сторону. Противно. Противно от самого себя. Он так жаждал этих отношений, так полюбил и так благодарен за все, но не может даже себя беречь для того, кого сам же и выбрал. Не может оставить чистым ни один кусочек тела, даже самый маленький. Сколько бы он не мылся, сколько бы не натирал себя различными гелями, все равно ощущаются на коже чужие руки. Он чувствует, как они продолжают трогать везде, как сжимают, как исследуют не только снаружи, но и изнутри, а перед лицом так и мелькают глаза босса, довольные увиденной картиной. Довольные тем, что Энджел принадлежит и будет принадлежать ему. Какую бы жизнь не вел паук, он всегда будет лишь его собственностью, как бы не желал отдаться в чужие руки. Бармен лишь пару мгновений стоял, застыв на месте. Он готов рвать и метать, готов сделать что угодно, лишь бы прекратить мучения того, к кому за столь долгое время смог впервые привязаться, к кому впервые испытал настолько сильные и глубокие чувства. Однако сейчас ничего, кроме как подать выпивки, он сделать не мог. Тихий звук открывающейся бутылки, а затем жидкости, стекающей в прозрачный стакан, что до этого так долго натирал бармен, мучаясь в ожидании. Единственное, что он может. — Нет же, послушай меня. Я ни в чем тебя не виню, не держу обиды. Это не измена, ты слышишь? — паук ничего не стал говорить в ответ, лишь молча выпил залпом то, что ему так любезно налили. Скорее всего, он даже не понял, что это было. Не понял, что только что залил в себя. Весь вкус пропал, ровно как и беспокойство о выпивке, просто нужен был алкоголь. Затевать скандал на том, что это совсем не крепко, вовсе не хотелось. Убиваться еще и из-за этого было бы просто глупо в такой-то ситуации, — Энтони, послушай же. Разве ты беспокоишься не о том, что я чувствую от того, что тебе приходиться делать эту хуйню? Разве не о том печешься, чтобы не разочаровать меня? Вот я тебе и говорю, что я ничуть не разочарован в тебе. Ты слышишь? Лишний раз без дозволения он касаться не стал, лишь заглянув в чужие глаза, наполненные такой болью, которую и со всего мира, как сейчас показалось, не собрать. Сложно было сказать, какое желание его сейчас одолевало, чего он хотел, зато можно было сказать наверняка, что он думает о самом себе. Отвратительный, ужасный, грязный. Недостойный... Стакан полетел на пол, разбиваясь с громким звоном. — Это ты не слышишь! Как вообще терпишь все это? Тебе самому не противно приближаться ко мне, когда знаешь, что я делал совсем недавно? Делал сам, Хаск. Сам. — вслед за стаканом встал из за стойки и сам паук, вцепившись руками в деревянную поверхность, — Я сам туда иду, я сам позволяю делать все это, сам прыгаю на их чертовы хуи! Шестеро... Сегодня их было шестеро. А если за все время? Да никаких пальцев не хватит пересчитать, а ты говоришь, что все в порядке? Вновь повисла минутная тишина. Медленно сползая вниз, Энджел снова оказался на стуле, двумя руками обхватив свою голову. Да, он и правда был рад тому, что он вместе с Хаском, только вот заслужил ли он этого? Заслужил ли это счастье? Заслужил быть прощенным за подобное? Конечно нет. Вместо слов его лишь с двух сторон накрыли чужие крылья, словно пряча от всего мира. Было бы не плохо спрятать того и от собственных мыслей, но это, к огромному сожалению, не было так просто. Лоб ощутил теплое прикосновение. Сначала от губ, совсем легкое и мимолетное, а затем и от чужого лба. Прикрыв глаза, Хаск застыл в таком положении, побоявшись спугнуть паучка. Лишь когда заплаканные глаза поднялись на его лицо, он коротко, совсем уж болезненно улыбнулся. Как же рвалось сердце при виде такого выражения, как же хотелось плакать и кричать вместе с ним, но кто же тогда будет успокаивать? — Послушай меня, пожалуйста. Сейчас для меня нет ничего важнее твоей безопасности. Обещаю тебе, я сделаю все, чтобы этот обмудок страдал, чтобы не смел больше причинить тебе и капли боли, хорошо? Каждого, с кем тебе приходилось когда либо иметь дело в студии, я разорву на куски своими же руками. Главное не переживай на этот счет. Я знаю, что ты не желаешь этого, знаю, что страдаешь, но просто запомни, что я не смею тебя ни в чем винить. Казалось, слезы потекли из чужих глаз еще сильнее. Энджел смотрел так, словно готов разорваться прямо сейчас. Разорваться от чувств, что кашей перемешались в сердце. — Хаск, ты можешь... Обнять меня? — голос был совсем тихим, в нем слышался страх. Он боялся, что его отвергнут, боялся, что не захотят касаться, но и сам двинуться навстречу не мог ровно из-за того же. Спустя мгновение на его плечи легли чужие руки, крепко но очень бережно прижимая к себе. В силу роста, коту пришлось закинуть одну из ног на стойку, опираясь на нее, лишь бы действительно ощутить столь родное тепло. Почувствовать, что он здесь, целый и настоящий. Он обязательно решит все его проблемы, однако сейчас все, что он мог — это быть рядом, не отпуская от себя, поддерживать и давать свою любовь. Всхлипы прекратились не скоро, Энджел все еще сидел, уткнувшись носом в чужую шерсть на груди, пока его обнимали и нежно поглаживали по спине, закрывая крыльями от всего мира. Так тепло, так спокойно и так приятно. — Пора спать, малыш.