солнечный пепел, или как полюбить прогоревшие угли.

май.

они встретились в мае. хёнджин только вышел из кампуса с последним заваленным проектом, вытащил из тубуса картину, на которую потратил девять ночей и семнадцать тысяч нервых клеток, разорвал ту на четыре неровные части и пошёл вперёд, обмахиваясь плотной бумагой, словно веером. день был вязким и липким, как руки, окунувшиеся в мёд, как застрявшая на зубах карамель, как грязное и пахнущее лотосами болото. хёнджину хотелось в нём утопиться. экзаменатор даже не принял его — хван опоздал на четыре минуты. выслушал поучительные лекции о важности времени, слыша только стрекот проснувшихся цикад, доносящийся из открытой форточки, пять раз утвердительно кивнул и покинул пахнущий старой краской и гнилью кабинет, не прощаясь. хёнджин думал, что жалко было бы опоздать на ракету, улетающую за пределы солнечной системы. или на поезд в другое измерение. или на последний час акций в закрывающейся кофейне около университета. хёнджин думал, что его жалости не стоит потерянный зачёт и грядущая на следующем выпускном курсе четвёртая пересдача. поэтому он просто шёл вперёд, неспешно переставляя вязнущие в грязных лотосах ноги и медленно утопая. галстук давил на горло, словно геракл. хёнджин ослабил его пальцами, вспомнив, что был мартовскими рыбами, а не немейским львом. дорога вперёд привела его в пустующий старый парк с проросшей между каменных плиток травой и цветущим маленьким прудом. к сожалению, на нём не оказалось лотосов — хёнджин бы обязательно зарисовал. или утопился. хван прошёл немного дальше, расстегнул две пуговицы на рубашке с коротким рукавом, убрал развязанный галстук в задний карман брюк и упал на траву, придавленный весом солнечных лучей. хёнджину было жарко и слегка душно. хотелось выползти из одежды, скинуть кожу и полежать голыми нервами наружу, чтобы проветрить мясной мешок, носивший его имя. время тихо текло сквозь пальцы, чуть застревая на краешках обкусанных ногтей, впитывалось в землю под размякающим телом. хёнджин медленно уплывал в сон и почти успел скрыться за его горизонтом, как посторонний звук якорем пригвоздил его к месту, заставив открыть глаза. — не думал, что сюда кто-нибудь придёт, — стрекотом цикад раздалось над головой. хёнджин проморгался, пытаясь прогнать со зрения пелену зелёных кругов и начать нормально видеть. над ним, чуть склонившись, стояло нечто. у нечто были отросшие, чуть короче хвановских, чёрные волосы, подстриженные кривоватым маллетом, и такие же насыщенные темнотой глаза. хёнджин потратил около десяти секунд, чтобы найти в них зрачок — он был почти неуловимо темнее. нечто было одето в белоснежные длинные брюки и такую же белую рубашку. и держало в руках чёрный зонт, прикрываясь от солнца. выглядело странно. хёнджину нравилось. — почему? — хван зазвучал несмазанными дверными петлями после долгого молчания. нечто улыбнулось, мягко подступило ближе, осев на траву рядом. хёнджину показалось, что так в мае выпадает снег. — люди не любят смерть, — цикадный стрекот превратился в морской прибой. у хвана вдруг зачесались руки. нечто бы прекрасно смотрелось на мольберте, если рисовать углями. хёнджин оглянулся вокруг, пытаясь уловить хотя бы периферийным зрением что-то, напоминающее смерть, но дряхлой старушки с косой не нашлось ни среди цветущей воды, ни среди зеленеющей каменной плитки. это место было тихим и неспешным, почти что таким же вязким, как день, только топиться не хотелось. хёнджин подумал, что это место могло бы быть центром вселенной. и что из страшных вещей в нём были только одинокий шмель над цветком и слишком сильно припекающее солнце. смерти не было — тут словно ничего и не могло умереть. — но здесь только жизнь, — тихо откашляв сиплость возразил хёнджин. нечто посмотрело на него с удивлением — хёнджин увидел в черноте вокруг неуловимого зрачка восторг — и улыбнулось так, словно хван в прошлой жизни спас планету от злобных пришельцев и человеческой глупости. в первый вариант верилось куда больше, но хёнджин не ручался даже за него. — меня зовут феликс, — доверительно прошелестели волны. хёнджину захотелось утопиться с новой силой. феликс был похож на день. медово-карамельный и вязкий, отдающий запахом лотосов и дымных углей. он не был болотом, но был морем. хёнджин вдруг вспомнил, что не умеет плавать. нечто склонило голову, вновь улыбнулось. почему-то хван был уверен, что оно может читать мысли. — хёнджин, — представился он после длинной паузы. чёрные глаза прищурились, ожидая продолжения. — сколько тебе лет? феликс вдруг рассмеялся, а хёнджин только сейчас ощутил — он был горячим. не внешне — хотя и этим плавил хвановскую незаинтересованность и выковывал из неё детское любопытство — но внутренне. сначала он принял феликса за майский снег, но сейчас почувствовал — он был костром. не камином и не свечой, чем-то большим, однако не пожаром. слабый костровой огонь, больше даже тлеющие угли, а потому жар стоял адский. хёнджин не удержался, протянул руку к чужой ладони, пока феликс всё ещё заливался по-звёздному ярким и звонким смехом, и температура белоснежной кожи оставила на кончиках пальцев саднящий ожог. тело феликса было горячее лихорадки, не меньше сорока градусов уж точно, и хван посмотрел на него так испуганно, как дети смотрят на вернувшуюся с родительского собрания маму. феликс мгновенно затих, подхватил потерянный взгляд и улыбнулся ещё раз. хёнджину показалось, что это была самая смиренная, понимающая, прощающая и извиняющаяся улыбка на свете. вопрос вырвался из него раньше, чем хван успел перехватить его удушающим захватом. — что с тобой? — он дрожал. не сам хёнджин, но его голос и почему-то сердце. или душа. только чертям и богам известно, что там, за клеткой рёбер. — я проклят, — просто ответил феликс. так легко, словно это обычное дело, словно трава зелёная, небо голубое, ночи тёмные, а юноши с кривостриженными маллетами проклятые. продолжил вновь с улыбкой — хёнджин так старательно запоминал её, чтобы потом нарисовать, что заболели зрачки. — мне двадцать. что-то не сходилось. хёнджин понятия не имел, что именно было не так, но что-то было. он посмотрел на феликса не так внимательно, заставил зрение рассредоточиться и, когда картинка размазалась светлым пятном по восприятию — понял. проклятый майский снег не должен таять. — давно? — хван не знал, что им движет и почему он вообще спрашивает подобное, но это было так очевидно, что слова рвались обезумевшими птицами наружу быстрее, чем тонкая рука тянулась к замку на птичьей клетке. — уже.. тринадцать с половиной лет, — без даже малейшего признака удивления ответило нечто и протянуло белоснежную руку к четвертинкам разорванной картины, печально лежавшим в траве. — зря. это красиво. хёнджин сглотнул осознание, перекатил тринадцать на языке, непонятно от чего вздохнул и вернул феликсу одну из солнечно-медовых улыбок. скулы свело от сладости, но губы продолжали неумолимо тянуться в стороны. ему так много хотелось спросить — вопросы крохотным пчелиным роем жалили его в уставший от долгой работы мозг — но хван лишь молча наблюдал, как неровно оторванная четвертинка бывшего натюрморта превращалась в скульптуру мариниста под силой разгорячённых белоснежных пальцев. феликс сложил маленький кораблик, бросил взгляд чёрных на цветущую воду, повернулся с немым вопросом в глазах к хёнджину. едва ли тот собирался искать причины ему отказать. хван по сердечно-душевному (или что там под рёбрами) наитию подхватил ручку чёрного зонта, при этом неосторожно задев чужие пальцы. феликс неуловимо вздохнул, потянувшись было к касанию, но одёрнул себя, благодарно улыбнулся и встал на ноги. обжигать хёнджина лишний раз не хотелось. хван бережно держал зонт над тёмноволосой головой нечто, пока на воду спускалась первая прудовая экспедиция невидимых крохотных человечков. феликс с отцовской заботой подтолкнул судно в задние бортики, и то вязко-карамельно поплыло вперёд. хёнджин приковался взглядом к выглянувшим из-под тонких губ клычкам. крохотные и совсем безобидные, но острые, как и подобает хищникам. державшая зонт ладонь капризно заныла — ей так захотелось стать укушенной. успокаивая разбушевавшийся мясной мешок, хван вернулся к созерцанию плетущегося судна. жестокие волны залили правую часть палубы — ему оставалось немного до отправки на дно. нечто вдруг тихо прошелестело морским бризом: — у кораблей два пути. либо вернуться домой, либо пропасть в шторме. феликс выглядел как девятибалльный. бездомный хёнджин вдруг почувствовал себя шлюпкой. — тебе больно? — очередная проворная птица выскочила из клетки хвановских губ. взгляд чёрных с беззлобным осуждением мазнул его по лицу. хёнджину захотелось пустить пернатую на котлеты. — не очень, — спокойно ответил феликс, ободряюще улыбнувшись уголком губ. утешившийся хёнджин тоже почувствовал себя «не очень» от того, что его успокаивали. — скорее жарко. поэтому не выношу солнце и людей. полупрозрачное смятение вуалью легло хвану на лицо. нечто поднялось на ноги — ощущалось так, словно дети подкидывали снежки из майского снега в воздух — и несмело подошло ближе. ручка зонтика прижалась к неспокойной грудной клетке хёнджина, тёмный брезент накрыл тенью два маллета — кривой чёрный и ровный блондинистый. — обычно люди.. — тихо прошептал феликс, запнувшись на полуслове. прилип взглядом к шоколадным глазам, как неосторожное насекомое к паутине. хёнджин ждал, стараясь не моргать, и, сам того не зная, с хирургической аккуратностью обматывал нечто невесомыми нитями. когда феликс вновь заговорил, кокон уже плотно окружал его. паутина с первых же слов покорно вспыхнула, сжигаясь, упала искрами в траву, но нечто не сдвинулось с места, просяще ожидая паучьих клыков. — обычно люди очень тёплые. — тебе нельзя к ним, — хван тоже шептал, почему-то понимая каждое слово, скатившееся с языка феликса. чёрные волосы боязливо качнулись, когда их хозяин кивнул. белоснежная ладонь нерешительно приблизилась, замерев на крохотном расстоянии от сжимавшей зонт руки. хёнджин прикинул это расстояние на глаз — около четырёх световых лет. феликс зашелестел умоляющими прибрежными волнами. — ты другой, — его голос чуть не надломился. — ты словно колотый лёд, ты металл на морозе, ты зимний ветер, ты.. — надломился. он был такой горячий, что слёзы высохли до того, как добежали до подбородка. в хёнджине что-то взвыло. шёпот феликса задрожал. — к тебе можно, я чувствую.. хван не дал ему закончить, прижав свободную ладонь к протянутым пальцам. кожа зарделась, поплавилась, потекла воском по белоснежным фалангам. было горячо и щекотно. феликс замер испуганным котёнком перед клыками овчарки. — больно? — его беспокойство разорвало хвана на очарованые атомы. — ты жжёшься, — хёнджин еле дышал — нежный восторг встал поперёк горла, почти проткнув пушисто-очарованными краями кадык. феликс хотел было отстраниться, но не успел — хёнджин сцепил их пальцы в крепкий замок. на всё ещё взволнованную мольбу чёрных глаз ответил медово-улыбчивым: — это не больно, — феликс поверил мгновенно. чем бы он не был, подумал хван, но точно не человеком. такой патологической искренней вере не было места среди людей. хёнджин рассматривал белоснежное лицо ещё пару секунд, а после даже не спросил, просто озвучил, уверяясь в догадке. — твои веснушки — это ведь.. — клеймо, — закончил феликс за него и улыбнулся. вновь потянуло лотосами, углями и карамелью. хван не был уверен, хотелось ли ему вновь утопиться или всё-таки взлететь куда повыше. куда-нибудь в облака, из которых падал майский снег. нечто вдруг полупечально усмехнулось. — я пытался скрыть их, но тоналка сгорала. хёнджин услышал эфемерный треск чего-то сердечно-душевного, о чём знали лишь боги и черти. зажал ручку зонта под мышкой, чтобы не упал (всё-таки зонт — не снег), протянул ладонь к тонкому лицу, замер в трёх световых годах от кожи. пальцы даже с расстояния обдало костровым жаром. — зря. это красиво, — хван вернул слова их первородителю, феликс улыбнулся вновь. скулы опять начало сводить от сладкого. хёнджин тихонько сглотнул вязкую слюну, застрял карими глазами в созвездиях клейм-веснушкек на белоснежном небе кожи. нечто смотрело в ответ — почти неуловимый зрачок мелко дрожал. хван был абсолютно уверен, что оно умеет читать мысли. кончики пальцев дёрнуло от нетерпения. — можно? — с такой осторожностью и скрытым восторгом только отцы просят новорождённых детей с материнских рук. — конечно, — сразу отозвался феликс, подставляясь щекой под ладонь. хёнджин ласково уложил пальцы на небосвод, с трепетом коснулся тёмных звёзд — кажется, на коже остались волдыри. температурой веснушки напоминали сверхновые. и были красивей взорванных светил раз в восемь (хван не был точно уверен — ему всегда тяжело давалась космическая математика). сердечно-душевное задрожало. хёнджин мягко огладил звёздное небо большим пальцем (феликс на мгновение прикрыл глаза, умирая физическим счастьем от исходящей от хвана прохлады), ненавязчиво сполз ниже, оставив широкий ноготь у тонкого края светлых губ, сглотнул громче, многозначительно замер. всё ещё переплетённые пальцы левой руки успели догореть и атрофироваться. хван втянул носом воздух, набрал в лёгкие смелость и прошептал на грани слышимости: — можно? зрачок потерялся в чёрных глазах, расширившись, казалось, на всю радужку. феликс понял, ответил почти беззвучно — это было слишком сокровенно, чтобы хоть кто-нибудь слышал: — конечно. хёнджин с восторгом обжёг об него губы.

июнь.

феликс рассказывал о проклятии так, словно оно его ни капли не тревожило. хёнджин слушал так, словно феликс раскрывал ему тайны мироздания. — солнце может проклясть? — хван с удивлением повторил чужие слова, поглаживая чёрные волосы феликса, свернувшегося пригретым (в его случае скорее примороженным) котёнком на его груди. феликс тихонько рассмеялся — морские волны щекотным приливом коснулись сознания, заставив затрепетать что-то сердечно-душевное в хёнджине. — что угодно может проклясть, если сильно захочет, — мудро изрёк феликс и котёночно подался под нежные пальцы. — и полюбить, — сентиментально добавил хван и почувствовал фантомные прикосновения феликсовских ладоней к щекам — те залились нежным ожогом румянца. хёнджин не успел почувствовать себя глупо и наивно — феликс согласно заурчал у него на груди. — ты прав, — негромко прошелестел прибой. — можно? — одновременно с ним попросил хёнджин. феликс приподнялся на локтях, глянул чёрными глазами на перекошенное надеждой красивое лицо и одобряюще мурлыкнул. хёнджин притянул его ближе — между ними и одного светового года не осталось — и с упоением принялся плавить свои губы о чужие. феликс нежился. ему было жарко и душно всегда, даже зимой, даже по уши в сугробе, даже вымазавшись в снегу — не майском, январском — голой кожей. но хёнджин веял ледниками и метелями, остужал лучше морозильной камеры и даже на вкус был сладко-холодным. хёнджин был единственным местом на земле, в котором феликсу хотелось жить. клеймо на его щеках всегда было горячим — даже спустя тринадцать с половиной лет — и хван целовал его ледяными губами, чтобы хоть немного снизить жжение. феликс шутил, что он целовал его в кости. шутками, как хёнджин понял позже, это вовсе не было. хёнджин мягко отстранился от его губ, прожжённый до глубины души феликсовским проклятием и феликсовскими чувствами. нечто зарождалось в нём, шуршало и скребло нежными коготками внутренности, довольно урчало, согретое (сожжённое) другим, физическим нечто. это физическое нечто держало в руках хвановскую талию — вновь обнимая и утыкаясь лбом в грудь, — но казалось, словно в его горячих ладонях неровно и очарованно билась хвановская жизнь. — ты холодный, — тихо прошептал разморённый июньским солнечным днём феликс. жизнь в его руках вздрогнула и покрылась мурашками, польщённая лучшим из комплиментов. — остывай, — нежно ответил хёнджин, дотянувшись обожжёными губами до тёмной макушки. котёночное нечто мурлыкнуло и уснуло. хёнджин жалел, что не мог встать и задёрнуть шторы чуть плотнее — шпионская солнечная полоска перерезала центр комнаты надвигающейся катастрофой. феликсу нельзя было касаться солнечных лучей — иначе проклятье в нём, жестокое и горячее, взвивалось ужаленной змеёй и начинало гореть сильнее, словно на угли бросали охапку сухого хвороста. хёнджин скосил взгляд на пригревшегося (приморозившегося) на нём котёнка, почувствовал, как больно сжалось сердце и мысленно пообещал, что защитит его от всего на свете — и от всего света — будь то солнце или лягушки (феликс, на удивление, очень боялся всех холоднокровных. и почему-то очень любил пауков. наверное, пауки были единственным, от чего хёнджин не смог бы его защитить — сам боялся их до жути). феликс улыбнулся во сне — похоже, снова читал чужие мысли. хёнджин ещё раз глянул на шпионскую солнечную полоску — та злобно-рыжеватым клинком дорезала шкаф и медленно подползала к кровати — и подумал, что всё-таки успеет спрятать феликса под пледом или собственным телом, если закат не скроет опасность раньше него. было жарко. июнь, томный и тякучий, налипал на сознание, замешивал мозг до однородной жидкой массы и очень-очень сильно влиял на феликса, а потому и на хёнджина тоже. они прятались у хвана — в дорогом двухэтажном доме, брошенном изначальными хозяевами (родителями хёнджина) на попечение такого же брошенного сына. хёнджин не знал, что чувствовал на этот счёт. не о том, что тут вместе с ним прятался феликс — нет, от этого он определённо был в восторге. что же до родителей.. хёнджин чувствовал себя преданным. во всех смыслах этого слова. да, его оставили одного, в неполные тогда ещё девятнадцать лет, просто поставив перед фактом — мы уезжаем в европу, джинни, а тебе нужно доучиться. это было тоскливо, обидно и злобно — в первое время в особенности. а потом он успокоился и, как действительно хороший сын действительно любящих родителей (никогда в жизни он не ощущал себя обделённым их заботой и нежностью. исключая подростковый период — но тогда все чувствуют себя обделёнными) позвонил первым, поинтересоваться, как там германия. услышал о том, что они давно уже уехали во францию, извинился, что вёл себя по-детски глупо, и с тех был был предан уже не ими, а им. осадок остался всё равно и напоминал последний глоток морса из малинового варенья — вроде и самое вкусное, а вроде противные мелкие косточки застревают между зубами так, что потом не вытащишь. хёнджин оправдывал и прощал их в своих мыслях — так самому было проще и легче. о том, как порой по ночам в комнатах сквозило одиночество, поскуливая из тёмных углов его — хвановским — голосом, он родителям не рассказывал. феликс заворочался во сне, котёночно фыркнул и прижался чуть крепче, перетаскивая на себя одеяло хёнджиновского внимания. то ли опять читал мысли, то ли почувствовал, как воздух в комнате стал густеть от тихой грусти — хван прикрыл глаза, погладил чёрные волосы, неосознанно почесал за ухом. феликс, вроде как даже не проснувшись, подтянулся чуть выше, улёгшись белоснежным небосводом щеки на рёбра над сердцем. хёнджин улыбнулся сводящей скулы медовой улыбкой. феликс даже здесь напоминал кота — укладывался туда, где больше всего болело. клинок солнечного луча окрасился оттенками алого и пополз по ножкам кровати. начиналась гонка на опережение — либо хёнджин успел бы спрятать феликса, либо закат утопил бы солнце за горизонтом. феликс опередил их обоих, проснувшись. сонно потянулся, зевнул хёнджину в плечо и посмотрел прищуренными чёрными глазами в шоколадную радужку. знакомое ощущение липковатой паутины начало стягивать кожу. хорошо, что хёнджин не умел читать мысли (феликс на самом деле тоже не умел их читать. он просто их чувствовал) — узнай хван, что феликс полюбил пауков именно из-за него — обиделся бы до смерти. уже завёрнутое в метафизический кокон нечто потянулось вперёд, ласково обожгло хёнджину губы и неосторожно зацепило другое, сердечно-душевное нечто внутри хвана. феликс ткнулся кончиком веснушчатого носа в кончик носа хёнджина, притёрся нежным касанием, умилился тому, как хвановская жизнь затрепетала в его руках. — я люблю тебя, — вдруг улыбнулся феликс. хёнджин задохнулся. в следующую секунду разорвался — от него остались лишь влюблённые атомы. атомы обхватили феликса со всех сторон, подмяли под себя, судорожно задрожали потревоженными ветром колокольчиками. хёнджин боролся с собственным сердцем и собственным нефизическим нечто, что обезумевшим кузнечиком скакало внутри, готовясь умереть от того, насколько было счастливо. феликс говорил порой много, порой мало, но всегда истину. конкретно эта истина озвучилась в мире впервые. разобранный на атомы хёнджин мелко трясся, стараясь выжить, собраться хотя бы в молекулы и не придушить ласково смеющееся нечто под собой. очарованный и обезоруженный собственными и фелисковскими чувствами, хёнджин забыл о надвигавшейся опасности и ослабил линию обороны. солнечный клинок — уже дорезавший часть матраса — мгновенно воспользовался появившейся брешью и бешенным животным кинулся к феликсу. хёнджин, мгновенно придя в себя, бросился ему навстречу, принимая удар. мстительный луч успел мазнуть феликса по виску — секундно, не страшно, но хёнджину показалось, что от белоснежной кожи пошёл дым. испуг скрутил ему внутренности и снёс голову как крышку с бутылки газировки. хёнджин защищал его своим телом, подставив голую спину под остриё солнечного клинка. волосы на его голове светились нимбом, и феликс чувствовал, что ледяной ангел может спасти его душу от проклятия одним только своим влюблённым взглядом и морозными губами, тушившими сейчас пожар на коже беспорядочными поцелуями. саднящий след на виске шипел, сопротивляясь, но хёнджин обезоружил его, впечатавшись в белоснежный небосвод губами. феликс под ним захихикал морской чайкой, задышал через раз от количества нежности, что распылял в воздух хван каждым своим движением, и скользнул тонкими пальцами в светящиеся волосы. солнечные лучи кривыми полосами поджигали фаланги, но феликсу было плевать — он был слишком занят восторженным наблюдением за тем, как нечто в хёнджине тряслось, когда он углублял поцелуй. хёнджин, не ясно какой частью не безумного от любви сознания, понял, что потом будет вылизывать крохотные ладони от ожогов. и ему тоже было на это плевать — он тоже был чертовски занят созерцанием. феликс был неземным. в него было влюблено солнце. в него вообще невозможно было не влюбиться. но хёнджин был сильнее — он не был влюблён в феликса, он любил его. безостановочно тлеющий, но сейчас стремительно охлаждающийся феликс творил с ним то, что хёнджин не мог даже в мыслях позволить никому другому. но, в конце концов, это был феликс. майский снег, морские волны, дымные угли, цветущие лотосы. его, хвановское, нечто. феликс целовал его так, словно брал от жизни всё и наслаждался этим. и хёнджин просто не мог не заражаться его любовью к миру, даже если этот мир убивал то, что было ему дороже всего на свете (и дороже всего света). феликс вёл себя так, словно ему была подвластна вечность, прекрасно зная, что в крышку его гроба вот-вот начнут забивать гвозди. эта мысль, словно маленькая пуля, врезалась в мозг, пробила что-то внутри и разодрала хёнджину глазные яблоки — с ресниц стихийным бедствием посыпались градинки слёз. феликс — к сожалению, не умевший читать мысли, но умевший их чувствовать — подавился воздухом от того, как резко его захлестнуло чужое сожаление и счастье. не поняв, что случилось, но почувствовав, феликс улыбнулся так, что хван мгновенно стал диабетиком и сразу же умер от количества сладости. феликс понимал его — не зная, лишь чувствуя — так сильно, что сдерживать бьющие крыльями слова в клетке показалось кощунством. — я люблю тебя, — задушенно прошептал хёнджин, прижавшись своим лбом ко лбу феликса. проигравший гонку закат наконец уложил солнце на лопатки за горизонтом. в комнате потемнело. с волос хёнджина пропал нимб, но феликс всё равно видел в нём ангела. от трёх слов по проклятой горячей груди разлилась ледяная лавина такой силы, что феликсу на мгновение почудилось, что он излечился. покатившиеся и сразу высохшие на щеках слёзы виновато развеяли эту иллюзию. феликс не расстроился. феликс обнял хёнджина тонкими ногами за талию, феликс обхватил лицо хёнджина обожженными о солнце ладонями, ответно обжигая холодную мокрую кожу, феликс стёр горячими пальцами солёные слёзы с глаз хёнджина. хёнджин поцеловал его так, словно уже потерял. феликс ответил на поцелуй так, словно собирался жить вечно. — я люблю тебя, — шёпотом повторил хёнджин, растекаясь по феликсу одеялом талого снега. прижатый к простыням ледяным ангелом феликс почувствовал себя самым счастливым человеком во вселенной.

июль.

на двадцатый день рождения бессердечная вселенная сделала душевному феликсу губительный подарок. он, ещё крохотный, недавно отошедший от того, что зубной феи никогда не существовало, а сантой притворялся его никудышный в актёрстве отец, неожиданно оказался полюблен самым прекрасным и самым жестоким существом, которое в будущем посылало за ним смертельные лучевые клинки. уже достаточно взрослый, но вечно слишком маленький феликс вдруг оказался усыпан чёрными звёздами веснушек по всему периметру внезапно посветлевшей кожи. мама рыдала так громко и долго, что ушные раковины скрутились до состояния неаппетитных, иссушенных на жарком летнем воздухе моллюсков. вчерашний ребёнок — сегодняшний старик. феликс вырос за одну ночь на добротное тысячелетие, вытянулся на два световых года и смирился с ненароком насланным на него проклятием. поцелуи солнца порождали солнечную болезнь. солнце никогда не хотело ему вредить — солнце любило его. феликс первые годы горько плакал слишком быстро высыхающими слезами от сочувствия — если звёзды любили людей, то люди обращались рассыпчатыми углями, будучи неспособными вынести их любви. солнечная любовь приравнивалась к солнечному проклятью, и феликс спокойно принял то, что он проклят. куда быстрее, чем то, что он больше не вырастет, навсегда оставшись невысоким, тонким и с кривостриженным, сдуру осветлённым от скуки маллетом. спустя тринадцать с половиной лет, когда мама перестала рыдать до иссушенных моллюсков, волосы естественным путём почернели от огня и сажи, а феликс уже десять дней рождений не выходил с близкими на связь, солнце всё ещё любило его и, само того не зная и, наверное (наверняка), не желая, продолжало его сжигать. однако, спустя тринадцать с половиной лет, феликса полюбил ещё и ледяной ангел. негласная битва за звание самого верного любовника продолжалась всю позднюю весну и полтора месяца лета. в июле хёнджин, плача холодными слезами и рассыпающийся на сожалеющие атомы, сказал медово улыбающемуся и заранее простившему его феликсу, что уезжает. над францией повисла вуаль трагедии — хвановскому отцу вдруг стало до невыносимого плохо, и хёнджин, не раздумывая, как хороший и любящий сын, сразу сорвался на ближайший самолёт. перед вылетом он успел поцеловать каждую сверхновую на проклятом белоснежном небосводе и нашептать около семнадцати сотен обещаний о скорейшем возвращении. феликс верил ему и успокаивал, ответно шепча прибрежными волнами, что всё в порядке. феликс абсолютно не умел врать. хёнджин раздирался до молекулярного размера от желания то ли терпко и глубоко заплакать, то ли остро и нервно рассмеяться. в итоге только шепнул, почти не дыша: — можно?.. хёнджин был романтиком до мозга костей и до костей мозга. феликс говорил, что он мог романтизировать даже камень. поэтому хёнджин никогда не просил феликса о поцелуях — он спрашивал «можно я обожгусь об тебя?». — конечно. от феликсовской улыбки привычно свело скулы, и воздух затянулся запахом дымно-угольных лотосов. сердечно-душевное в хёнджине вдохнуло поглубже, почти что задохнулось и подрагивающими от нежной безысходности пальцами ухватилось за тонкую скулу. ожог быстро охватил кожу, поплавил хвану губы, а феликс, вдруг начавший ощущать исходящий от хёнджина холод в несколько раз сильнее, звучно заскулил прямо в поцелуй и еле устоял на подкосившихся ногах. хёнджин целовал его так, словно клялся вернуться как можно скорее. феликс отвечал на поцелуй так, словно по возвращении хёнджин его уже не найдёт. это было нечестно ровно в той же степени, что и справедливо. они никогда не врали друг другу — они просто никогда об этом не говорили. неизбежность длинноресничной алогубой любовницей обняла их и, прикрывая когтистой ладонью ласково скалящийся рот, убежала, словно никогда не появлялась. хёнджину перекосило лицо судорогой от улыбки, когда феликс последний раз махнул ему в окна иллюминатора, и полетел. нечто проводило его и пообещало дождаться, и хвановские сердце-душа почему-то были уверены, что он успеет. феликс сгорал изнутри — медленно и необратимо, без возможности ремиссии. а хёнджин был единственным, кто притуплял огонь, успокаивал тление, хоть ненадолго затыкал рот голосящей солнечной любви, забирая разгорячённого феликса в ледяные объятия. феликс — маленькое, наивное и почти что всезнающее нечто — подозревал, что как только хёнджин уйдёт, то отвыкшее тело вспыхнет с новой силой, но не думал, что это будет так. внутренности сгорели менее, чем за неделю. ещё около двух десятков дней обугливались кости. когда стала чернеть кожа, феликс вновь начал играть в забаву трёхлетней давности — искать себе место на кладбище. пальцы вымазались в мазуте и медленно, мелкими слоями, стали сходить с фаланг ногти, напоминая позорно бегущих с корабля крыс, а он всё не мог найти. хёнджин как-то сказал, что ему не место под землёй, что он лучше смотрелся бы под лучами солнца (не земного, а иномирного, безопасного) и лёгким летним ветром, укутанный стрекотом кузнечиков и накрытый запахом яблок. к сожалению, до другого солнца было слишком далеко, а на экспедиции в соседние звёздные системы давно были раскуплены все билеты. поэтому феликс ходил на рандеву к своей первой любви. хёнджин всегда сердечно-душевно обижался, когда феликс случайно напоминал, что стал возлюбленным сперва для какого-то идиотского бездушного светила, а потом уже для ледяного ангела, готового положить все снега мира к белоснежным (сейчас уже обуглившимся) ногам проклятого нечто. хёнджин не был его первой любовью, но он был его первой любовью. когда феликс сказал ему об этом, то хёнджин сначала долго не понимал, а потом, поняв, ещё дольше плакал, осыпая звёзды-веснушки поцелуями-льдинками. феликс радостно смеялся до коликов и потрескавшихся в улыбке уголков рта. сейчас феликс тоже улыбался, пусть и не так ярко. хорошее кладбищное место заигралось с ним в прятки, и он всё никак не мог его отыскать. слова хёнджина про яблоки и кузнечиковый стрекот сломанным радио крутились в мозгу на повторе, чуть шипя помехами, когда заходили на новый круг. феликс всерьёз задумался, а затем решил, что не отыщет сейчас фальшивого солнца, также как не нашёл места себе под могилу. поэтому феликс сидел около цветущего пруда на примятой траве, блаженно зажмурившись и откинувшись на вытянутые руки, пока мягкие лучи рассветного солнца ускоряли процессы горения в его теле, нежным скальпом снимая всё новые клетки белоснежной кожи. он медленно становился пеплом. это было почти что поэтично. феликс никогда не сердился на солнце за его безобразную жгучую любовь — он сочувствовал. если даже светило толком не знает, как полюбить человека, то разве может человек полюбить светило в ответ? светило было одиноко и любвеобильно, а феликс.. это был просто феликс. майский снег, морские волны, дымные угли, цветущие лотосы, хвановское нечто. в него смог не влюбиться только хёнджин — но только потому, что был сильнее всех и любил его. мысли о хёнджине отозвались в груди нежной метелью и лёгким ледяным ураганом. кажется, по сердцу пробежался иней — в белоснежных щеках появились краторы выскочивших ямочек. хёнджин не был близко, но был рядом. феликс почувствовал, что готов распасться на очарованный пепел, и карамельно улыбнулся, вновь подставляя лицо под лучевой клинок. проклятое ласковое солнце влюблённо выжигало из его жизнь.

август.

первое, что почувствовал феликс, вновь встретив хёнджина — табак. он так плотно въелся в его кожу, что чувствовался за несколько световых тысячелетий. под потеряно-обеспокоенно-осуждающим чёрным взглядом хван вытащил полупустую пачку из кармана и без раздумий выкинул сигареты в ближайшую мусорку. феликс позволил ему подбежать и порывисто сжать себя в объятиях, услышал, как хёнджин резко втянул воздух сквозь зубы, обжигаясь о него всем телом, и беспомощно задохнулся, когда понял. — мне так тебя не хватало.. слёзы всё ещё высыхали слишком быстро на горячих щеках. феликс простил хёнджину табачное саморазрушение в мгновение ока, сам вжался в подрагивающее от эмоций тело и ощутил, как хвановская жизнь затряслась, наконец вернувшись в родные ладони. хёнджин был романтиком до мозга костей и до костей мозга. хёнджин знал, что феликс не одобрит, но не мог бросить курить, хотя бы так заменяя недостающие ощущения от тлеющих углей в руках. феликс ещё не заметил, но уже знал — на пальцах хёнджина не было живого места, не задетого горящим окурком. — какие были самыми похожими? — сквозь всхлипы и долгожданное ощущение холода прошептал феликс, потерянным мальчишкой повиснув на чуть сутулых сильных плечах. он неосторожно пачкал белую хвановскую рубашку осыпающимися угольными пальцами, но знал, что хёнджин простит ему солнечное саморазрушение, как он сам простил ему табачное. — с яблочной кнопкой, — мгновенно отозвался хёнджин, зарываясь носом куда-то в чёрные пряди за пепелящимся ухом. пахло углями, лотосами и домом. хван пожаловался подрагивающим от чувств голосом. — фильтр невкусный. — дурак, — очарованно прошептал феликс. чуть отклонился, прижался поцелуем к искусанным губам — хёнджин, кажется, заплакал. обжигаться о феликса было до невозможности приятней, чем о сигаретные фильтры. хёнджин утащил его с цветущего пруда в вечно прохладный дом. феликс не скрывал ни почерневшей кожи, ни появившихся серых проплешин в прядях волос и радужке глаз. когда угли прогорают, они перестают быть чёрными — их начинает обнимать серебряный пепел, слетающий от малейшего дуновения разлучника-ветра. осознание далось в руки, как строптивая кошка — с кровавыми царапинами и огромным трудом. проклятый майский снег начинал таять. хёнджин прятал его от солнца, как мог — шторы больше не открывались, пока закат услужливо не усыплял вездесущее светило, а спина была готова в любой момент принять удар клинка на себя. феликс почти не сползал с его рук, радостно примораживаясь и ласково обжигая в ответ. хёнджин запоем вылил на феликса приятно ледянящую информацию, которую бережно хранил все дни отсутствия — отцу стало лучше. он бы прилетел раньше, вот только, будучи преданным родителям, не смог отказать им в сокровенной просьбе. хёнджин запечатлел целый фотоальбом недельного путешествия по европе — феликс с детским восторгом перемазал экран пеплом, пока перелистал от корки до корки францию, италию и нидерланды. хёнджин был уверен, что феликс мог помочь пизанской башне вновь встать ровно, и, наверное, было даже хорошо, что они не успеют до неё добраться. где-то под рёбрами заскулила обида, что он не увидит в снежно-обсидиановых — больше не чёрных, поэтому зрачок теперь найти было до нечестного просто — глазах отражение нидерландского северного сияния, но феликс ласково заткнул скулёж очарованным поцелуем. у них оставалось так мало времени, но хёнджин думал (был уверен), что они будут вечны. не умевший читать, но умевший чувствовать мысли феликс чуть не треснул губами от перерезавшей лицо улыбки. и почти разрушил хвановские атомы, сознавшись в любви столько раз, словно человечество ещё не придумало эхо, и задание по повторению звуков легло на почерневшие угольные плечи проклятого юноши с кривостриженным маллетом. хёнджин зашептался ответными признаниями так, что подчистую отжёг себе язык и не мог говорить ещё два дня — но всё равно продолжал плавить губы и ладони о котёночное нечто. феликс не плакал — всё равно слёзы бы высохли, не добежав до подбородка, — но чувствовал, что уже был спасён ледяным ангелом. к концу августа проклятый майский снег почти испарился, готовясь стать частью сентябрьских облаков. гостиная в доме хвана была достаточно большой, чтобы провести в ней небольшой бал, человек на десять. они танцевали босиком на дорогом ворсе, словно на яркой летней траве, и солнце светило им в спины через призму луны. в темноте, без единого источника искусственого света — так потемневшая кожа феликса была почти незаметна — под медленную влюблённую музыку, что крутилась заевшей пластинкой винила в проигрывателе. чёрные с серыми крапинками глаза в темноте сияли ярче фонарика на телефоне, которым дети рисуют на щитках противопожарной безопасности. хёнджина неумолимо ослепляло, но он не мог отвести взгляд, чтобы радужка хоть на пару секунд перестала ныть текучей болью — феликс посадил его глаза на крючок, и у бьющего плавниками хвана не было ни единого шанса сбежать, не раскроив при этом себе череп об каменный причал. и потому хёнджин смотрел и плакал, не способный даже моргнуть толком, и потому феликс прижимался к нему ещё ближе, улыбаясь так, как умел улыбаться только он — так, словно всё лучшее, холодное и терпко-сладкое в этом мире целиком было втиснуто в тонкое тело хёнджина. феликс улыбался любовью и горящей солнечной магмой. хёнджин целовал, обжигая об него губы, и улыбки феликса стекали по гортани, заставляя задыхаться от вздувшихся волдырей на слизистой. с феликса в дорогой ворс-траву ссыпался пепел. он мельком прошептал хёнджину в губы, что завтра всё пропылесосит. ночью феликс уснул, счастливый и примороженный к хёнджину всем котёночным телом. утром хёнджин проснулся на пепелище холодных подушек, сжимая в пальцах рассыпаные по простыням чёрно-серые крапинки потухших звёзд-веснушек. когда-то — наверное, в прошлой жизни, когда спас мир от злобных пришельцев и человеческой глупости — хёнджин сказал, что феликсу не место под землёй. что он лучше смотрелся бы под лучами солнца и лёгким летним ветром, укутанный стрекотом кузнечиков и накрытый запахом яблок. поэтому хёнджин любовно и осторожно собрал погасшие созвездия в центре простыни, нежно обхватил белоснежный тканевый кулёк ледяными пальцами и отправился в путь вперёд. дорога привычно привела его на цветущее болото — где-то на дне спокойных вод покоился бумажный кораблик первой прудовой экспедиции маленьких невидимых человечков, пропавший в мае в девятибалльном шторме. хёнджин вновь ощутил себя шлюпкой и вспомнил, что так и не научился плавать. вес солнечных лучей давил на ссутуленные плечи, но хёнджин устоял на ногах. медленно развязал кулёк, кинул взгляд на зенитное солнце, словно бросая ему вызов, и, глубоко вздохнув, резко встряхнул простынь. проклятое нечто, больше не боящееся лучевых клинков, вихрем пепла взметнулось в воздух. заброшенный парк с проросшей между каменных плиток травой огласился фантомным стрекотом цикад и шумом морских волн. взлетающий в небо феликс смеялся. что-то душевно-сердечное в хёнджине, о чём знали только боги и черти, судорожно задрожало. хёнджин подумал, что это место точно было центром вселенной. и что здесь никто и никогда не мог умереть. хёнджин осел на траву, дыша через раз — в груди недоставало пары атомов, отвечавших за сердцебиение. его слёзы были бы холодными, но они не текли. когда-то — в прошлой жизни, когда перед вылетом шептал, что успеет вернуться — он пообещал феликсу больше не плакать. хёнджин абсолютно не умел врать. хёнджин хотел бы состариться вместе с ним. тонкая седая — он мысленно окрестил её пепельной — прядь у виска милосердно прошептала на ухо, когда хван заправил её за раковину: «я — твоё доказательство». хёнджин улыбнулся — по корочке засохшей карамели пошли мелкие трещины — и затянулся сигаретой с яблочной кнопкой. взлетавший в небо феликс, пропахший запахом лотосов и дымных углей, кинул на него призрачный обеспокоенно-осуждающий взгляд чёрных глаз. хёнджин вернул ему одну из солнечно-медовых улыбок. хёнджин подумал, что майский снег возвращается в облака в августе. и что всё-таки успел состариться рядом с вечно молодым и горящим нечто.