Светишься

Автобус битком. Егору наступают на пятки, прессуют, сминают, как лист бумаги. - Молодой человек, подвиньтесь! Егор сращивается с поручнем. Присыхает. Часть команды - часть корабля. В морду тычутся алые розы. Жирный такой букетище с лентами и в мягкой дымчатой ткани. - Две остановки, - Марта вздыхает, прижимается щекой к плечу. Локоны-волнушки змеятся до лопаток по красному кашемиру. Егор обвивает рукой, ограждает. Принцессе не место в общественном транспорте. Надо было на такси. Но денег хватило только до театра. Остальное ушло на билеты, до зп неделя. Цветы прут отовсюду. Автобус как передвижная оранжерея. Тюльпаны, люпины, ирисы, гортензии, орхидеи. Мужчина-морж в клетчатом пальто покачивает спелёнутые белым букеты, как младенцев. Марта рассматривает с подчеркнутым любопытством. - Цветы покупать никому не буду, - на всякий случай предупреждает Егор. Жмотом прослыть не боится, они встречаются почти три года и знают друг друга вдоль и поперёк. Нет, живут не вместе, хотя могли бы. Сначала Егор боялся, что она найдёт кого-то получше. Теперь этого почти ждёт. - Как хочешь, - Марта дёргает треугольным плечиком. Не обижается, театра ей достаточно. Она хорошая, добрая, милая. - Я маме букет заказала. Надо забрать. - Одна сходишь? За пивом пока двину, - Егор цепляется за соломинку. Барахтается в хочу, но нельзя. Взрослые поступки подразумевают вечную губозакатайку. - Пиво? - Мартин носик собирается складками. Как у поросёнка из мультика. - Может, вина возьмём? Сухого. - Давай, - Егор соглашается. Выпьет и кислую бурду, только бы в цветочный не соваться. Автобус выплёвывает их помятых и разжёванных у остова остановки. Марта цепляет Егора под руку и тащит к ненавистному магазину. Женщины коварны. - Я за вином, - он вырывается. - Корзинка большая, поможешь донести, - возражает Марта. - Потом вместе зайдём. Не сбежишь, не поспоришь. Палатка на противоположной стороне улицы - белый светящийся куб. Сияние разгоняет сизые сумерки. Сзади по-весеннему оранжевеет небо. Нереальные цвета посреди реального города. Столпотворение в цветочном тоже вполне реальное. Он, к сожалению, тут как тут. И тоже светится. - Не могла поближе к дому? - фальшиво возмущается Егор. - На улице подожду. Не подождёт. Идëт вместе с Мартой. Становится в очередь за заказами. Девчонка перед ними в огромных салатовых наушниках выстукивает ритм утиным мыском, сзади мужчина в кожаной броне раздаёт указания по телефону. Егор изучает свои ноги. Грязные ботинки на грязном сером кафеле. Круговорот грязи. Очередь быстрая. Номер заказа взамен на букет. - Я сейчас, стой. Егор растерянно провожает глазами красное пальто. Они так не договаривались. Они так точно не договаривались. Они так... - Номер? - Гхм, - Егор показывает зловеще-длинное число на экране. - Цифра пропущена. Ваш? Приходится всë же поднять голову. - Этот? Корзинки одна другой уродливее, но между ними лицо. Чистое, ясное, свежее. С него только воду пить. - Вот ещё тут. Как фокусник, извлекает откуда-то снизу круглое лукошко с белыми и розовыми пушистыми цветами. Пионами. - Наименее страшная, между прочим. Егор непонимающе таращится. Правильно ли расслышал? Потом вроде как улыбается. Правильно. - Эта? Прячет ладони в карманы фартука, большие пальцы выставляет наружу. На груди горит красным логотип магазина. - Не помните? Так близко Егор его ещё не видел. Силуэт в окнах, полосатую футболку среди пластиковых ваз, русый хвост на затылке, в огромном пуховике и с сигаретой на крыльце. А тут только руку протяни. - Не знаю, - Егор признает поражение. - Ну тогда... - медленно начинает с подозрением. Очередь напирает. - Потом зайду. Егор пробивается к выходу, распихивает локтями, на ходу вставляет в рот спасительную сигарету. - Они всë перепутали! Вообще всё! - Марта негодует. - Просила же кустовые! Завтра привезут. Заберёшь, малыш? Я до пяти работаю. Егор молчит. Молчание - знак согласия. Решает соврать, что забыл. Просыпается утром и ни о чём думать не может. И есть не может. И пить. Курить только. Прикуривает пятую по счёту, идёт как миленький. Бежит. Почти летит. - Добрый день! Очень худая и очень высокая девушка царит за изогнутым прилавком. Одна. Сегодня свободно. Все всё купили, все всё подарили. Кроме Егора. Он не дарит цветы. За стеклом хранилища мелькает русый затылок. Ему бы подарил. Дурацкая такая мысль. Он и сам как цветок. Ломкий, гибкий. Впору паковать в коричневую плотную бумагу, чтобы уберечь от холода. Егор косится на девушку, она стоит спиной и перебирает открытки на крутящейся стойке. Устремляется в хранилище. Что сказать не придумал, но ноги несут. Хрустальный дворец - обиталище Снежной королевы. Её пленник (или слуга) переставляет зелёные мясистые загогулины. - Я за заказом. Егор прикрывает за собой дверь. Холодно как на улице, но по-другому. Воздух отполированный, неживой. - На кассу, - отвечает. Оборачивается. Хмурится. Узнал. - А это вы. Без номера ничего не выйдет. Скрещивает руки на груди, ногу выставляет вперёд. С вызовом. Без фартука и в джинсовом комбинезоне напоминает садовника. Я садовником родился ни на шутку рассердился. На Егора он и вправду будто сердится. Комбез как украл. Содрал с бельевой верёвки, не позаботившись о размере. - Есть номер. Там переделать должны были. Обещали сегодня. Егор путается и замолкает. Показывает цифры на экране. Опять. - Помню. Вашу девушку, - с нажимом. Берёт с пластмассовой прозрачной полки нечто светлое с бусинами и перьями. - Как свадебный. Отдаёт. Пальцы касаются пальцев. Егор не падает в обморок и не вздрагивает. Стоит и тупит. Пялится как удав на кролика. Не на цветы. - Оплачивать там. - Спасибо. Егор ищет бэйджик, но его нет. И вчера не было. А должен быть. Все должны носить бэйджики, хотя бы ради таких моментов. - Ну... хорошего дня. Заправляет прядь за ухо и возвращается к загогулинам. Толстые стебли похожи на слоновью траву, неистребимый сорняк у Егора на даче. Трогает их так ласково. Странно завидовать растениям. Егор платит картой. Крутится колесико. Платëж обрабатывается сто лет. - Связь плохая, - равнодушно объясняет худая девушка. - Покурю, Ань. - Угу. Русый хвост превратился в дульку на макушке. Егор благодарит и спешно топает к выходу. - Цветы забыли. Плотно прижимает к себе корзинку, протискивается в дверь. Никого. Озирается. Дети перебегают на красный. Всыпать бы. У сбера паркуется фургон инкассаторов. Несёт куревом. Егор медленно обходит цветочный по часовой. Напротив мусорных контейнеров находит что искал. Кто ищет, тот найдёт. - Есть сигареты? - спрашивает первое, что взбрело. - Последняя, - глубоко затягивается, прищуривается. Смотреть невозможно. Не смотреть тоже. Егор стоит. Не уходит. Смотрит. - Ну если не брезгуешь, - поворачивает от себя фильтром. Егор принимает. Не брезгует. Сжимает губами, смолит. Как глупо, Боже. Надо отдать свои сигареты - в кармане целая пачка - купить Марте лилии. В другом цветочном. И матери тюльпанов заодно. - Помёрзнут, - кивает на корзинку. - Жалко. - Я тут рядом живу, не успеют. - Мм. Смотрит на цветы и на Егора. Без выражения. Как в пустоту. Кусок бесполезной пустоты. - Красиво. - Серьёзно? - удивляется Егор. - Нет, - ухмыляется. - Перья как из подушки и бусины блядские. Но цветы красивые сами по себе. Ладно, бывай. Запахивает безразмерный пуховик. - Ты такие любишь? - спрашивает Егор в спину. - Что? - останавливается. - Цветы. - Цветы - неоправданно дорогое удовольствие. Лучше пожрать купить. И сигарет. Уходит, Егор не останавливает. Не знает как. Стоит между белой стеной магазина с белой же корзинкой наперевес. Почти жених. Курит до фильтра, пытается нащупать отпечаток чужих губ. *** Егор ездит с дальней остановки. Обходит белый куб по дуге. Вечерами, когда курит на балконе, ему мерещится сияние. Не от цветочного, а от человека. Люди не должны светиться. Это против законов природы. И физики. И любых законов вообще. - Не пойду через парк, там грязно. На Марте белые сапоги. И белое пальто. Леденцовая помада блестит даже в темноте. Тёмные барашки кудрей сбегают по плечам, как ручейки. Она очень красивая, но почему-то не светится. - Прогуляемся, - Егор сопротивляется. - Воздухом подышим. - С каких пор ты гулять полюбил? - смеётся Марта. Она выталкивает его из автобуса и волочёт мимо цветочного. Закат цвета чайной розы клубится над крышами домов тяжёлой синью и оседает вниз графитовой чернотой. Белый куб подмигивает единственным окном. Закрываются. У дверей топчутся два силуэта. - Покурим? - долетает до Егора. Высокая девушка неразборчиво отвечает, отдаёт полсигареты, поправляет сумку на плече. Фигура в огромном пуховике возится с ключами, матерится. Маленький огонёк озаряет бледное лицо. Светится. Егор не видит, но чувствует. Оглядывается. Сзади расплываются круги фонарей. Вероятно, он свихнулся. *** - Ты какой-то рассеянный. Марта водит расчёской по волосам. Егор воюет с галстуком. Скользкая пиявчатая ткань, узел кривой и топорщится как нелепый бант кота Леопольда. - И дëрганый. Марта справляется с галстуком в два счёта, заглядывает в глаза. Ну же. Успокой её. Поцелуй. Спиши на нервы. Скажи, что шеф запряг по самый не балуй, но скоро образуется. - Возможно, мне надо побыть одному. Подумать там... - выдаёт Егор. Не надо, не надо тебе одному быть. И думать не о чем. И не о ком. - Вот как... Марта рассматривает его задумчиво, как впервые. Не сердится, не скандалит. Егор молчит. Очень надо сказать хоть что-то, но сказать нечего. - Позвони, - она накидывает пальто, встраивает ноги в высокие ботинки на шнуровке. - Когда надумаешь. Егор не кивает. Не просит остаться. Не извиняется. Точно свихнулся. *** Думать не о чем. Кроме как о том, чтобы не приближаться к цветочному на расстояние выстрела. И ещё о том, почему из множества людей вокруг светится один единственный. И почему именно он. Егор зарывается в работу. Как крот в землю. Набирает на дом. Стучит клавишами за полночь. Спит по два часа. Сон не сон, явь не явь. Ходит, как зомби, полутруп-получеловек. Злится на весь свет и каждый день собирается позвонить Марте. Какая тупость. Она же бросит тебя насовсем. Так и будешь болтаться как перст, кидать голодные взгляды на цветочный, силясь разгадать. Хотя разгадывать нечего. Нет никакого свечения и тепла по венам. Авитаминоз, переутомление, весеннее обострение. Только и всего. Как-то утром на остановке мелькает знакомый пуховик. Как чёрная клякса или дыра. Егор припускает прочь со всех ног. Дома, деревья и кусты бегут. У цветочного сталкивается с ним. Нос к носу. Как так? Клон? Или способность телепортироваться? - Привет, - говорит он немного погодя. - Есть курить? На башке шапка с помпонами (рогами?), вместо пуховика какая-то серая мотня-кокон. Светится. Опять светится зачем-то. Егор пятится. Потом кое-как берёт себя в руки, протягивает открытую пачку. Тот перехватывает большой мусорный мешок, чешет подборок о плечо, вставляет сигарету в зубы. - Прикури. - Чего? - Прикурить дай. Егор подносит рыжее пламя к белому кончику. - Мгм. Вместо спасибо. Скрывается со своими мешками за магазином, не оглядывается. По дороге пролетает автомобиль, обдает Егора грязью. Дерьмовый день. Дерьмовая встреча. Жизнь - дерьмо. *** Почему у него постоянно нет сигарет? Купить не может, что ли? Что за бред? И шапка эта. И волосы. И вообще всё. Бесит. Должен быть выход. Даже из самой беспросветной жопы он есть. Егор не очень сообразительный. Придумывает спустя неделю. Идёт в супермаркет. Набирает колбасу, сыр, ветчину, бублики, какие-то копчёные сосиски, бананы, мандарины, гранат, шоколадки белые и коричневые, конфеты-сосалки. Складывает продуктовый беспредел в пластиковую корзину с ручками. - И сигареты ещё, - просит на кассе. - Какие? Он не помнит. Берёт наобум несколько пачек поприличнее, завершает длинными тёлочьими сигами. Дома он с упорством маньяка сортирует покупки, раскладывает их в корзине, сверху накидывает сигаретные пачки. Вечером трётся у цветочного. Режим работы до 22, но в 22:30 окна ещё горят. Егор заглядывает внутрь, как бездомный бесприютный зверь. Высокая девушка застёгивается до подбородка. Он орудует шваброй, походя что-то передвигая и поправляя. Мельтешит туда-сюда. Наваждение. Недотыкомка. Волосы распущены и развеваются. Фея чистоты в действии. Девушка пропадает, Егор жмётся за углом, следит, как она удаляется усталой походкой. - Мы закрыты! - объявляет, не оборачиваясь. Егор стучит по стеклу. Как тот самый неприкаянный бомж. - Закрыты! - сооружает крест из рук в воздухе. Щурится, руки опускаются, брови поднимаются. - А... ты чего здесь? - договаривает в приоткрытую дверь. Егор пытается пройти. Не пускает. - Закрыто. Букет что ли срочно понадобился? Для благоверной, - усмехается. - На Усова круглосуточный, пять минут отсюда. - Не, мне не надо. Егор наполовину внутри, наполовину снаружи. Междумирье какое-то. - Чего тогда? Покачивает шваброй, грязные лохмы елозят по серой плитке, выписывают невидимые круги. Восьмёрки бесконечности. - Как тебя зовут? - Тебе зачем? - Просто. - Ну Вася. Допустим. - Допустим или правда? - Допустим правда. - Нормально сложно ответить? - Как и тебе. Нахера пришёл? - Принёс тут. Егор пихает корзину в щель. Допустим Вася отшатывается, как от огня. - Эт чё? Заглядывает внутрь с опаской. Как в бездонный колодец, который предсказывает судьбу. Егор держит корзину, как дурак. Как продавец, который демонстрирует товар. - Зачем? - глаза круглые, как блюдца. Как тарелки. Или подносы. А ты зачем светишься, тоскливо думает Егор. Для чего? Для кого? - Пожрать. И покурить. Егор ставит корзину на пол. - Мне не надо, - заправляет волосы за уши нервным движением. - Забери, - не очень уверенно. - Ну не надо, так выбрось. Егор выбирается на улицу и в темноту. Так надёжнее и без сюрпризов. Устроил сам себе головомойку. Хватит. Отойти далеко не успевает. - Эй, псих, стой! Быстрые шаги за спиной, его разворачивают за плечо. - Ты думаешь, я за жрачку даю? Или что? - Не думаю. Вообще не думаю в последнее время. Разучился. - Заметно, - смягчается. - Ну если хочешь, подожди, пока всё закрою. Хитро-хитро сканирует с головы до ног. Егор хочет. Ждёт. Курит. Ругает себя. Но ждёт очень. - Неси давай. Является в своей серой хламиде и рогатой шапке, с корзиной подмышкой и рюкзаком на плече. Егор несёт. - Я это всё домой не потащу. - Донесу тебе. - Не в том дело, - машет рукой, прикуривает. - У меня в холодильнике полка одна. - Как это? - Ну я снимаю там. Со всякими поцами. - Квартиру? Где? - Ага, щас, квартиру. Комнату на Лебеденко, у трактира. - В этой помойке, - вырывается у Егора. - Честность граничащая с безумием, - ржёт. - Ну извини. Но там правда так. - Так, да, - затягивается. - Не всем в замках жить, чё уж. - Возьми что можешь. - Возьму, ага. Жрать дома нечего как раз. - И курить. - И курить, - хмыкает. - Ты спешишь? - Ну-ну, спешу и падаю. Бычок летит в лужу. Допустим Вася вытягивает шею, рассматривает содержимое корзины. Выуживает треугольник сыра, рвёт бумагу, надкусывает. - Будешь? Егор осторожно откусывает. Ест с рук. Как пёс. С его рук. Так и кусают по очереди и бредут по грязи неизвестно куда. - Сыр зачёт, - облизывает пальцы. - Пива бы ещё. - Уже не продают. - А жаль. - В следующий раз. - Хм. Ну не знаю - Что? Щурится на Егора. Вечер опускается на плечи, давит к земле и одновременно подбрасывает ввысь. - К тебе или ко мне? - Что? - У меня жесть, предупреждаю. Не развернуться. - Зачем? - Ну на улице холодно. Егор в ступоре. Он не готов и не ожидал. А чего ожидал? Хрен его знает. Гулять под луной за руку и соловьёв слушать? - Можем ко мне. Но... на диване тебе постелю. - На диване? - Да, завтра на работу рано, - торопливо объясняет, сгорая со стыда. - Поспать я и дома могу. - Ну как хочешь. - Ты-то чего хочешь? -... - Не определился ещё. Ну понятно, - презрительно так. Смотрит в небо. Небо смотрит на него. Перемигивается со звёздами. Светится. У древнего здания из серого кирпича с темными провалами окон на Лебеденко долго копается в корзине, набивает карманы едой и сигаретами. - Ладно, определишься - заходи. Или не надо. Егор кивает. Хочется коснуться, понять происхождение этого нежного сияния. И своего влечения. - Ну пока. - Ты... светишься... Егор чувствует себя полным идиотом. Пьяным идиотом, хотя не пил ни капли. Пальцы стискивают лямку рюкзака. - Ты чокнутый? - хлопает глазами. - Возможно. Сам не знаю. Топчутся друг перед другом как неваляшки. Не расходятся. - Ну хочешь, я тебя теперь провожу? - Не надо. Мне тут близко. - Ну бывай. - Зовут-то тебя как? Скажешь? - Сказал уже. - По правде. - Ильяс. Ладно. Увидимся. Ильяс пропадает, оставляя мягкое послевкусие своего имени и бледные отсветы у Егора в подсознании. Увидятся, он не сомневается. Невозможно отпустить того, кто светится.