в галерее, полной искусства

      Кажется, Дилюк вчера забыл закрыть шторы, иначе как объяснить слепящий солнечный свет, разбудивший его ни свет ни заря; лишь спустя пару минут он вспоминает, что — нет, не забыл, а оставил вполне намеренно, прекрасно зная, что лучше будильника работает только раздражающее солнце прямо в глаза. Сегодня особенный день. Наверное, даже Особенный. Дилюк собирается с мыслями и медленно поднимается с нагретой постели, стараясь не торопить себя, несмотря на всё волнение, бушующее внутри. Едва он успевает заправить кровать, как в комнату стучится Аделинда: три раза, перерыв, ещё раз — она так делала сколько Дилюк себя помнил, так что нетрудно догадаться, что это не отец или ещё кто из горничных.       — Мистер Рагнвиндр, — спокойно, но стойко говорит она, обозначая намерение войти.       Дилюк невольно распрямляет плечи.       Он не привык быть нервным, он вообще не привык к тому, что эмоции внутри могут быть такими сильными, оттого и тушуется даже перед Аделиндой, которая заботилась о нём с пелёнок, пока отец разъезжал по офисам, заключая все договора в мире.       — Вы уже проснулись? — удивляется она, открывая двери и обнаруживая заправленную постель. — Вы вчера попросили разбудить в семь.       — Да, — кивает Дилюк, — это на всякий случай было.       — Но ведь вы обычно и так просыпаетесь рано, — в её голосе слышно ненавязчивый вопрос: Дилюк знает, что может соскользнуть с темы при желании и Аделинда не будет лезть, но при этом она вежливо показывает, что ей важно происходящее в жизни Дилюка.       Это сложно — решиться. Стоит ли вообще рассказывать?..       — Я сегодня… — Дилюк замирает, пытаясь подобрать нужные слова. Они так и вертятся на языке, совсем простые и понятные, но такие волнительные. — Я думаю пригласить сегодня Кэйю на св… посетить галерею.       Аделинда слабо улыбается лишь с небольшим намёком на дразнящую ухмылку: для неё Кэйа так и останется «тем самым мальчиком, за которым юный Рагнвиндр всё носится хвостиком, но пытается это скрыть», так что уж кто-кто, а она лучше всех понимает, насколько это важный для Дилюка день.       — В таком случае, — Аделинда окидывает нежным, почти материнским взглядом Дилюка и снова мягко улыбается, на этот раз без тени поддразнивания, — желаю удачи. Уверена, ваше св… — она, пародируя оговорку, запинается. — Ваше посещение галереи пройдёт отлично.       Дилюк не краснеет и действительно рад этому, потому что если снаружи он и беспристрастен, то внутри бушует пожар не хуже того, что был в Нотр-Дам-де-Пари, и он спешно кивает, лишь этим выдавая смущение.       Не самое ужасающее начало дня.

***

      Жара мая заставляет Дилюка отказаться от любимой красной куртки, в которой он (по своему собственному скромному мнению) (и оно никак не связано с тем, что Кэйа однажды сделал комплимент) выглядел лучше всего, но никакая погода в мире не заставит отказаться его от красного цвета в принципе, поэтому он надевает, конечно, не такой горящий алым, но всё-таки симпатичный пиджак (и это тоже никак не связано с тем, что Кэйа делал комплимент) поверх рубашки. Лучшей рубашки из гардероба. Впопыхах он едва не забывает, что неплохо бы, ну… брюки… Стыдно перед самим собой за то, как безнадёжно он забывает обо всём на свете, когда думает о Кэйе.       И — одеколон.       Тоже никак не связанный с комплиментами Кэйи. Нет. Ни разу.       Дилюк выходит из комнаты в поисках Аделинды, которая оказывается в гостиной, протирая пыль под той самой ужасающей вазой, и неловко кашляет, привлекая её внимание. Она оборачивается.       — Господин…       Обычно Аделинда обращается так только к отцу, но, кажется, её до того впечатляет сегодняшний вид Дилюка, что слова срываются сами собой, и это уже о многом говорит, но Дилюк всё равно осторожно спрашивает:       — Не слишком?..       Он и сам не знает, что не слишком.       — О, что вы! Это идеально, — она откладывает влажную тряпку и снимает с рук резиновые перчатки, чтобы подойти и чуть пригладить невидимые складки на пиджаке, — выглядите великолепно. Думаю, мистер Альберих окажется полным дураком, если не оценит.       — Спасибо, — бормочет Дилюк, наконец-то уверенный в том, что оделся достаточно хорошо для… свидания.       Вот чёрт.       Он уже думает, что Кэйа согласился, хотя Дилюк и предложить-то не успел.

***

      До университета Кэйи минут пятнадцать пешком, но Дилюк садится на байк, потому что… Ладно. Это связано — глупо отрицать очевидное, и, если уж Дилюк перестал сопротивляться тому, что влюблен, то и признать ещё одну правду можно — с тем, как Кэйа любит кататься с ним и как обхватывает Дилюка со спины, прижимаясь очень тесно, в чем нет необходимости.       Дилюк бы обязательно приехал и позже, учитывая, что пары заканчиваются только через полтора часа, но он прекрасно знает, что Кэйа частенько сваливает с последних пар, поэтому не удивляется, когда видит Кэйю у внешних ворот в окружении Альбедо, Розарии и Томы; что действительно удивительно — так это Альбедо, потому что уж он-то мальчик хороший и ответственный. Видимо, прав был отец, когда говорил: «с кем поведёшься, того и наберёшься». Он тормозит совсем рядом, и созданный шум привлекает внимание всех четверых, которые до этого яростно спорили о чём-то, а теперь совершенно позабыли, и Дилюк в очередной раз облегчённо выдыхает — внутри себя — с мыслью, что он правильно подобрал одежду.       — О! — Тома активно машет рукой, будто Дилюк не подошёл бы и так. — Парень Кэйи приехал!       Это было ещё одной причиной всё-таки пригласить Кэйю на свидание: все вокруг замечали, что они ведут себя и выглядят, как парочка, а это учитывая то, как редко Дилюк проявляет эмоции.       Кэйа пихает Тому в плечо.       — Какими судьбами, юный господин? — с лукавой улыбкой спрашивает он.       Дилюк закатывает глаза, потому что это прозвище, подхваченное прямиком из детства, раньше всегда раздражало, и надо поддерживать образ, делая вид, что Дилюк не чувствует какое-то странное тепло внутри каждый раз, когда Кэйа называет его так.       Конечно, Дилюк ожидал увидеть Кэйю сейчас, но он уж точно не ожидал, что рядом будет ещё кто-то, поэтому пару секунд тушуется: может, дать заднюю? Не при посторонних же… да и… зачем им менять что-то в своих взаимоотношениях, если они уже столько лет стабильные? Вдруг это свидание только всё испортит? Вдруг Кэйа никогда и не заигрывал, а просто шутил? Вдруг…       — Ты говорил, что хотел бы сходить в галерею Хайке Арндт, — говорит Дилюк до того, как действительно успел бы передумать, потому что он уже решился, тем более… лучшая рубашка, лучший пиджак и байк. Он так постарался не ради того, чтобы упустить шанс, ведь Кэйа очень уж популярен среди парней и девушек, так что это лишь вопрос времени — когда у него кто-то появится. — Так что я взял билеты.       — Мне казалось, что ты не фанат современного искусства, — Кэйа забавно склоняет голову чуть набок.       Это правда: Дилюку по душе классицизм, потому что он рос среди картин Да Винчи, скульптур Микеланджело, книг Достоевского и музыки Бетховена — отец постарался на славу, ничего не скажешь, — но искренний интерес Кэйи к абстракции не заметить сложно, пожалуй, невозможно, хотя он и пытается скрываться за маской шута, который не разбирается ни в чём.       Дилюк пожимает плечами.       — Но тебе ведь нравится.       То, как смотрят на них Альбедо, Розария и Тома, похоже на зрителей, наблюдающих за хорошим спектаклем, и, что ж, в каком-то смысле, так оно и было.       — Когда?       — Сегодня.       Безапелляционно, будто у Кэйи выбора нет, но он знает Дилюка лучшего самого себя, так что должен понять, что, если не хочет этого, может легко отказаться, и Дилюк не поведёт бровью, потому что уважает личные границы и их отношения — какого бы они ни были рода.       — Ну, — Кэйа оборачивается, кивая на прощанье, и быстрее Дилюка усаживается на байк, — ты идёшь или как?       Дилюк сам не замечает, как начинает улыбаться.

***

      Кэйа жмётся щекой к спине и крепко обнимает Дилюка за талию, весело смеясь, когда Дилюк намеренно чуть ускоряется; Кэйа вообще какой-то безумный адреналиновый наркоман, и остаётся только благодарить богов за то, что он не рвётся в каждую драку, хоть немного подозрительную подворотню и сомнительные компании с тех пор, как ему стукло тринадцать, но даже спустя столько — восемь — лет свежи воспоминания о том, как Кэйа пропадал на несколько дней, чтобы затем явиться в ночи покоцанным, с пластырями везде где можно и сверкающими глазами.       Уж лучше пусть он ловит кайф от такой невинной штуки, как поездка на байке, чем снова… всё то, что хочется забыть. Да и приятно это — ощущать каждой клеточкой тела, как Кэйа жмётся сильно-сильно: не из страха, а просто потому, что ему хочется, нравится.       Дилюк не говорит, что ещё и забронировал столик в ресторане. Отчего-то хочется потянуть момент.       Едва байк тормозит, как Кэйа — нет, не отстраняется: он с ещё большим смехом утыкается Дилюку в лопатки, стискивая рубашку меж пальцев, и Дилюк начинает всерьёз побаиваться, что так они и останутся тут, потому что Кэйа не захочет отпускать, но с другой стороны… Неплохая перспектива, если так подумать.       — Сегодня что, мой день рождения? — интересуется Кэйа, поднимая голову и упирая подбородок прямо в плечо; его горячее дыхание — что просто абсурдно — морозит мочку уха. — Красивая одежда, байк и билеты в галерею, куда я хотел… Не знай я вас, юный господин, подумал бы, что вы пытаетесь залезть мне в джинсы.       Вот теперь щёки точно загораются румянцем.       — Я пытаюсь быть романтичным, — шипит Дилюк, — а ты опять всё портишь.       — Ну-ну, полно вам, — Кэйа снова выдыхает смешок прямо в ухо Дилюка, судя по всему, заметив, как это простенькое действие заставляет Дилюка отзываться отнюдь не простенько, — я заподозрил неладное с самого начала, а уж когда ты заговорил про галерею… Больше десяти лет я ждал этого, дурак, — он дурашливо стукает рыжую макушку, — а ты соизволил только сейчас.       — Почему первый тогда не сделал шаг, если ждал так долго, а?       — А чего же тогда сам не стал ничего делать?       Кэйа кусает его мочку. Ауч!       — Пойдёмте уже, юный господин.

***

      Они обходят практически все залы, держась за руки, и Дилюк даже старательно всматривается в картины, пытаясь отыскать то, что так нравится Кэйе, но проваливается, и решает забить на эту идею; ему нравится — это да, но не… Он привык к религиозным мотивам и мелким деталям, какие есть в картинах Босха, а здесь смысл спрятан не в мелочах, а в абстрактных линиях и фигурах.       В конце концов они доходят до последнего зала: открытием становится то, что здесь нет ни одного произведения Хайке Арндт — комната забита картинами малоизвестных современных художников и художниц, а табличка на входе гласит, что среди них обязательно найдётся что-то по душе каждому, и Дилюк чувствует невольно восхищение тем, как ненавязчиво Хайке пытается помочь тем, кто ещё не обрёл такую известность, которая позволила бы открыть собственную галерею. Кэйа с любопытством тянет его к каждому полотну, но одно выделяется больше других: это не абстракция (впрочем, как и многие другие картины здесь), а среди силуэтов вполне очевидно видно сову и павлина.       Полотно привлекает больше размером, потому что Дилюк не замечает никаких деталей, в которые мог бы погрузиться, и тогда переводит взгляд на Кэйю: он полностью зачарован — лицо вдумчивое и серьёзное, красивое. В свете ламп галереи он и сам выглядит… как искусство.       Сердце замирает, кажется, на пару тысяч лет вместе с дыханием, потому что смотреть на искусство надо осознанно, без посторонних действий или мешающих мыслей, и Дилюк смотрит на самое красивое полотно этой галереи, не смея оторвать взгляд на секунду, и, видимо, Кэйа замечает это, потому что больше не вникает в картину перед собой.       — Могу я тебя поцеловать? — шёпотом спрашивает Дилюк, пока позади них проходят ещё какие-то люди, на которых так плевать в эту секунду.       Кэйа изгибает губы в улыбке и первым тянется навстречу.       Это…       Удивительно.

***

      Уже в ресторане Кэйа озирается: никого.       — Люк…       — М-м? — он отрывается от меню, уже зная, какой вопрос услышит.       — Ты что, выкупил весь ресторан?       Щёки краснеют.       — Я подумал… Если всё пойдёт как надо, нам не помешает уединение, — он прикрывает лицо, не желая выдавать своей слабости, но Кэйа протягивает руку и отбирает меню, рассматривая Дилюка так внимательно, будто намеревается прожечь дыру.       — Ну, раз мы тут одни…       О, нет-нет-нет: Дилюк знает этот тон — Кэйа что-то задумал.       — Я могу…       Он встаёт со своего места, расположенного, как и полагается, ровно напротив Дилюка, и чуть обходит небольшой круглый столик, оказываясь ближе.       — Сделать…       Ох.       — Вот так.       Кэйа усаживается на его колени и закидывает руки за шею, сцепляя в замок и лукаво улыбаясь, и, что ж, если ради этого им — ему, Дилюку — пришлось ждать столько лет, то оно того стоило.       Хотя, конечно, уж лучше бы он раньше додумался пригласить Кэйю на свидание.       — Так ведь лучше, а?       — Гораздо, — выдыхает Дилюк и укладывает ладони на узкую талию, сжимая пальцы, — что ещё прилагается в меню к Кэйе Альбериху на коленях?       — Дай-ка подумать, — Кэйа действительно делает вид, будто глубоко погружается в серьёзные раздумья, — поцелуи, обнимашки, ещё раз поцелуи, минет, дурацкие шутки…       Дилюк кусает его под подбородком.       — Идиот, — говорит он, на что слышит сверху фырканье.       — Что-то я не вижу, чтобы ты возражал.

***

      Аделинда ничего не говорит, когда в ночи в дом вваливаются Дилюк и Кэйа; она так же ничего не говорит, когда они запираются в спальне Дилюка, но, пожалуй, вряд ли она догадывается, что они просто устроились на одной кровати лицом к лицу, засыпая в обнимку прямо в одежде.       В конце концов… всё успеется.