Глава вторая
7 марта 2024 г., 16:57
Человеческий мозг очень сложная конструкция. Он многое может понять, многое представить. Он властвует над телом, над каждой клеткой, подобно тому, как властвует император над каждым подданным. Но в то же время человеческий мозг слаб и примитивен. Он не может представить «ничего», не может осознать «всё». И он не способен жить без сердца. Умирает сердце, вслед за ним умирает и мозг. И наоборот. Неважно куда прилетела пуля или вонзился клинок — в голову или в грудь. Итог один — смерть. И даже её мозг не способен осознать. Что такое «смерть»? Что будет после неё? На все эти вопросы мы никогда не узнаем ответ.
***
— Наркисса, проснись… Тихий вкрадчивый мужской голос добрался до уха молодой девушки. Ей показалось, что она только что глубоко спала. Она открыла глаза и ничего не увидела перед собой. Ни белого света, ни черной темноты. — Лучше закрой глаза, тебе не будет полезным смотреть на это. Девушка, не сопротивляясь голосу опустила веки. В её голове и не было мысли противиться ему. Как будто бы нужно было задать ему вопросы — где она, что случилось. Но мысли были похожи на непроходимое болото, в котором каждое её слово вязло в трясине. Тело окутывала тьма. Она была такой мягкой и тёплой. Девушке не хотелось вырываться из этих объятий. — Сейчас ты проснёшься от долгого-долгого сна, — вновь заговорил голос, — и я, к сожалению, проснусь с тобой. Он сказал это с такой глубокой тоской, что Наркиссе захотелось разрыдаться, но слезы не текли из её глаз. — Многое изменилось, пока мы с тобой были в пустоте. Нас ждёт много боли впереди. Но я, в какой-то степени, сам избрал свой путь. Доля моей вины в этом есть. Но ты, дитя… Возможно, не самое невинное в этом мире, но всё-таки дитя. Этот путь за тебя выбрали другие. Мне жаль тебя, Наркисса. Может быть, ты одно из самых несчастных моих детей. Тебя в таком раннем возрасте постигло избавление от мук, но у тебя забирают твой покой. Наркисса не понимала ни слова ни о муках, ни об избавлении, ни о своём несчастье. — Я помогу тебе. Сделаю всё, что в моих силах. Но теперь я слаб. Куда больше слаб, чем при жизни. Моя помощь, будет крайне незначительной, но я тебя не оставлю. Он замолчал. А Наркисса всё плыла по мягкой тьме, не в силах осознать суть разговора. И вдруг всё её тело постигла резкая боль. Как будто тысяча диких зверей рвали ей плоть и жевали кости. — Похоже пришло время. Давай проснёмся, Наркисса.***
В Священной Империи Солнца Вольтуро проживало достаточно большое количество разных народов. Какие-то были завоеваны, какие-то присягнули на верность добровольно. Кто-то перенял традиции и обычаи имперцев, кто-то чтил память предков и был не готов культурно покоряться. Одним из сдавшихся под власть Солнца государством была Дунарея — царство Теней и Темноты. Вступление этой страны в Империю было добровольным, но ее жители очень рьяно относились к своей культуре и ритуалам. В имперском городе для дунарейцев был выделен отдельный район — Пантелимон. Благополучное место, где некогда проживала элита народа Теней, давно превратилось в гетто. Учёных и военных вытеснили бандиты и работники индустрии продажной любви. На месте библиотек и хороших ресторанов стояли игорные заведения и бары с дешевым и ядовитым пойлом. Вместо чистокровных дунарейцев, прибывших работать в столицу на благо Империи, контингент тут был многонациональный. Пьяницы и бродяги стекались сюда со всех уголков страны. Из-за границы же сюда прибывали различные криминальные элементы, надеявшиеся построить тут нелегальный бизнес. Стражи правопорядка — ликторы, сюда старались не соваться. Так что содержать бордель или заведение с сомнительным ассортиментом товаров здесь можно было без лишнего напряжения. Но остались в таком неблагополучном районе и довольно приемлемые кварталы. Некоторые консервативные дунарейские аристократы не собирались покидать выделенную им территорию. Обнося свои многоквартирные пятиэтажки высокими кованными заборами и нанимая частные охранные организации, богачи надеялись сохранить своё имущество в целости и сохранности. Их дома отличались особой чистотой фасадов, лепниной, витражными окнами, ухоженными палисадниками и даже парковками с автомобилями, требовавшие особого внимания нанятых охранников. Недалеко от богачей стояли дома среднего класса. Всё те же четыре или пять этажей, но уже без лепнины, витражей и авто. Но, естественно, с заборами и приемлемыми фасадами. Люди, жившие в таких домах, стремились или переехать в те самые дома побогаче или покинуть Пантелимон вовсе. Задерживаться в таких кварталах не планировал никто из них. Ну, и «жемчужина» Пантелимона да и всего Имперского города в целом — бараки. Деревянные двухэтажные халупы, горевшие пару раз в год, служили рассадником всего что можно и нельзя рассадить. Населяли эти дома пьяницы с кучей больных и голодных детей, воры, парни и девушки, торгующие своим телом. Про палисадники никакой речи и не шло. Вместо цветов и кустов под окнами бараков гнил мусор, который никто не собирался убирать. Ещё одно занимательное место Пантелимона — торговый район. Находясь между бараками и средним классом, он выглядел довольно прилично и удовлетворял потребности обоих социальный слоев. Здесь были обычные продуктовые лавки, рестораны, забегаловки и бары разной степени паршивости. Богатеи здесь не отоваривались, предпочитая ездить за покупками ближе к центру столицы. В тот обычный для всех жаркий августовский день шестьсот сорок второго года в одном из домов среднего класса района Пантелимон происходили довольно странные вещи. В погребе одной из квартир витал резкий запах какого-то химиката. Само помещение имело необычную обстановку. Книжные шкафы, заваленные горами документов и записей, письменный стол с многочисленными банками и склянками. В одной из них томилась тягучая чёрная жидкость, а рядом с ней лежали испачканные этой чернотой шприцы. За столом сидел худой пожилой мужчина. Его волосы, заплетённые в небольшой хвост, были красного цвета, что характерно для дунарейцев. Он был одет в замызганный белый халат и пыльные чёрные брюки. На руках у него были перчатки, испачканные жидкостью из склянки. Он вертел в руках свои очки и был погружен в раздумья. Ему нужно было наконец решиться на отчаянный шаг. Он был уверен, что теперь всё получится. Надев очки, мужчина подошел к самому странному предмету в этой комнате. По центру помещения стоял длинный, металлический стол над которым нависал полукруглый стеклянный купол. Эта конструкция чем-то напоминала прозрачный гроб. Под стеклом с закрытыми глазами лежала девушка в белой сорочке. Она была со всех сторон обложена большим количеством льда. Маленькими кубиками и глыбами размером с мяч. Девушка явно была окоченевшая. Её длинные красные кудрявые волосы превратились в сосульки. На ресницах и бровях был иней. Девушка выглядела болезненно худой, во многих местах у неё торчали кости. На шее выделялся след от многочисленных инъекций. Девушка не дышала. От стеклянного гроба тянулись провода. Они вели к стоящей неподалеку прямоугольной конструкции, напоминавшей ящик на четырех ножках. На металлическом предмете находилось множество различных кнопок. На боку у ящика висел рубильник. Мужчина подошел к устройству и нажал на несколько кнопок. Купол над девушкой откинулся назад. Мужчина подошел к стоявшему в углу комнаты сундуку и вынул оттуда пару вёдер. Он начал сгребать лёд, лежавший вокруг девушки в эти вёдра. Закончив, он отставил их куда подальше и начал протирать поверхность тряпкой. Он заботливо пальцами убрал иней с её ресниц и бровей. Тёплым полотенцем вытер девушку от воды, которая осталась от льда. Закончив со всеми приготовлениями, он надел на девушку ошейник с проводами, подключенный всё к тому же ящику. Мужчина погладил её по щеке и отошёл от стола. Он направился к ящику. Набрав комбинацию кнопок, опустил купол и положил руку на рубильник. Мужчина еще раз оглянулся на девушку. Хотел постоять и рассмотреть её подольше, но одёрнул себя. Медлить не имеет смысла, он всё давно решил. И он опустил рубильник. Всё в комнате заискрилось. Загорелась лампочка во главе стола с куполом. Под стеклом, казалось, били молнии. Ошейник на шее девушки начал проводить ток. Её тело от импульсов забилось в конвульсиях. Мужчина спустя несколько секунд вернул рубильник в прежнее положение и бросился вводить комбинацию для поднятия купола. Пока он возился с кнопками, она открыла глаза. Девушка бегать глазами по потолку, пытаясь понять, что происходит. Почувствовав ошейник, она сделала попытку потянуть к нему руки, но они отказывались слушаться. Ей удалось лишь подёргаться. Мужчина подбежал к ней и положил ладони ей на щёки. — Наркисса! Наркисса, ты меня слышишь? — закричал он. Она уставилась на него широко распахнутыми глазами и открыла рот. Попыталась что-то сказать, но пересохшее горло могло выдать лишь хрипы. — Да, доченька, подожди. Воды, я сейчас принесу тебе воды, подожди пожалуйста, — взволнованно ответил на хрипы мужчина. Он ринулся к стоявшему на столе кувшину и быстро поднёс его к пересохшим губам дочери. Она не смогла подняться, поэтому пришлось вливать воду небольшой струйкой ей в рот. Напоив девушку, он снял с неё ошейник. Мужчина обнял лежащую дочь и тихо заплакал у неё на груди. Его слезы падали на и так уже мокрую от льда сорочку. — Нара… Девочка моя, я думал ты уже никогда не проснёшься. «Проснусь? Я что спала? Почему папа плачет?» — проносились мысли в недавно очнувшемся разуме девушки. Она попыталась приобнять отца в ответ, но затёкшие руки все ещё отказывались слушаться. Ей ничего не оставалось делать кроме как молча слушать тихие мужские всхлипы и шум работы неизвестных ей приборов.***
Солнечные лучи упрямо пробивались сквозь задёрнутые шторы тёмно-пурпурного цвета. Наркисса лежала на кровати в незнакомой ей комнате, перебирая пальцами свои длинные красные волосы. Вчера она очнулась в стеклянном гробу в подвале. Отец сказал ей, что недавно она внезапно и тяжело заболела и впала в бессознательное состояние. Сколько она так пролежала, он не сказал. Да она и не спрашивала. Голова казалась ей неподъемно тяжелой, мысли путались. Не хотелось нагружать себя размышлениями. Наркисса выпустила локон из рук и принялась осматривать свои пальцы. Ей ногти были больше похожи на когти животного. Острые, длинные, клюющие вниз. Она провела ногтями правой руки по коже левой и не почувствовала ни намёка на боль. Только прикосновение. Надавила сильнее. Тот же результат. Она обратила внимание на цвет своей кожи. Бледный, с сероватым оттенком. «Наверное от недостатка солнца», — подумала девушка. Хотелось рассмотреть себя в зеркало, вспомнить как она выглядит. Но в комнате зеркал не было. А пройтись по дому ей было тяжело. Из подвала отец принес её сюда на руках. Ночь Наркисса провела, смотря в потолок, пытаясь прийти в себя. Отец несколько часов просидел с ней рядом, гладя её по волосам. Но сдался под натиском сонливости и под утро ушёл спать. А вот она не могла сомкнуть глаз. Спать не хотелось абсолютно. Наркисса продолжила пялиться в потолок. Всматривалась в трещины. Через пару секунд ей это надоело. Она и так всю ночь всматривалась наверх и ничего интересного не обнаружила. Девушка нашла в себе силы повернуть голову влево, чтобы рассмотреть комнату, в которой она находилась. На мгновение ей показалось, что помимо неё здесь кто-то есть. Но лишь на мгновение. Кроме кровати, на которой Наркисса лежала, и шкафа из тёмного дерева никакой мебели здесь не оказалось. Над её кроватью располагалось окно. Оно было зашторено, и рассмотреть улицу было невозможно. Обстановка в комнате ситуацию в голове Наркиссы никак не прояснила. В дверь раздался стук и в помещение зашёл отец. В руках он держал большую сумку. — Доброе утро. Ты проснулась? — с воодушевлением спросил он. — Доброе утро. Наркисса попыталась приподняться и с удивлением обнаружила, что у нее это получилось. Как будто кто-то помог ей, но в комнате был только отец, стоящий в паре метров. — А ты быстро восстанавливаешься, — удивился мужчина. — Да… — Наркисса удивилась не меньше. Ещё пару часов назад она с трудом поворачивала голову. — Я тебе тут кое-что принес, — садясь на кровать, прощебетал отец, — тут одежда в основном, ты вроде такую любила. Было сложно достать. — Почему сложно? Отец осёкся. — Дочка… Я должен тебе сказать кое-что, ты только не пугайся. Ты помнишь, где мы жили? Наркисса напряглась. — Я помню, — она начала бродить по закоулкам своей памяти, пытаясь выудить картинку родного дома, — Мы жили в Дунарее. Я не помню в каком городе, но точно там. Мужчина тяжело вздохнул и направил взгляд в сторону зашторенного окна. — Мы жили в городе Соломонар, в столице Дунареи. Это очень красивое место. Я надеюсь, что когда-нибудь мы с тобой туда вернёмся. К сожалению, сейчас мы находимся не там. Мы в Вольтурно. Ты помнишь, что это за город? Наркисса смотрела перед собой. Город Вольтурно она точно никогда не видела, но это название было ей знакомо. — Мы в столице Империи? — предположила она. Отец улыбнулся. — Да, именно. Я очень рад, что ты помнишь некоторые вещи. После того как ты заболела, я обошел всех врачей в Соломонаре. Никто не хотел браться за такой сложный случай. И тогда я принял решение переехать сюда. Надеялся, что в самом сердце Империи найдутся люди, способные справиться с твои недугом. Я продал наш дом и перевез тебя сюда, — он замялся, — Поэтому дунарейскую одежду было довольно сложно достать. Понимаешь, тут другая мо... — Папа, стой, — прервала отца Наркисса. Темнота её памяти начала проясняться. В голове проплыл образ взрослой женщины. Высокая черноволосая дама в белой форме улыбалась Наркиссе. Она держала за руку красноволосого мальчика. — Папа, где мама? — спросила девушка с тревогой. Отец замялся. — Мама… Мама с твоим братом сейчас в Дунерее. Ты помнишь, что у нее работа? Твоя мама служит в Легионе. Но ты не переживай, она часто справляется о твоём здоровье. Если хочешь, то напишем им письмо. Он улыбнулся почти искренне, но Наркисса уловила нотки фальши. — Да, напишем обязательно, — решила подыграть девушка, — когда я сама смогу писать. — Кстати об этом, я тут тебе еще принес интересностей, — мужчина потянулся к сумке, лежавшей у него под ногами, — ты любила этим заниматься. Он протянул Наркиссе блокнот и несколько карандашей. — Может попробуешь что-нибудь нарисовать? — спросил отец. Девушка села на кровать и взяла в руки принадлежности. Открыла блокнот с желтоватыми листами и начала выводить линии на бумаге. Пока она рисовала, она решилась задать вопрос, который очень сильно мучил её. — Папа, почему я ничего не помню? Отец приподнял брови. — Ну как это ничего, Нара? Помнишь меня, помнишь маму с братом, страну нашу помнишь. Как рисовать тоже помнишь. Просто из-за болезни стерлись всякие мелочи. Это не страшно, — он помедлил, — А ты помнишь свой год рождения? — спросил он с опаской. — Пятьсот восемьдесят второй, папа, — сказала она, не отрываясь от бумаги, — А остальное я вспомню? — Конечно вспомнишь, — успокоил её отец, — всё вспомнишь. Они ненадолго замолчали. Отец наблюдал, как она водит карандашом по бумаге, а Наркисса хотела узнать побольше. — А сколько я была… без сознания? — Только не пугайся, Нара, — он положил свою руку ей на плечо, — ты пролежала так год. Наркисса дёрнулась и выпустила карандаш из рук. Ей глаза распахнулись от шока. — Целый год? О, Деспоты, это ужасно. — Не нервничай, пожалуйста, только не нервничай, — отец взял её за руку, — главное, что теперь ты здорова. Скоро мы вернемся в Дунерею и все будет хорошо. Но девушка не реагировала на его попытки успокоить её. Она просто смотрела в стену. Уложить в голове то, что она пролежала без сознания целый год было очень сложно. Грудь сдавило, на плечи как будто лёг тяжёлый камень. Из глаз непроизвольно потекли слезы. Наркисса не видела их. Солёная вода была перемешана с чёрной жидкостью, от чего слезы казались сероватыми. Отец выудил из нагрудного кармана рубашки платочек и принялся вытирать их. — Ну что ты, дочка. Всё же хорошо. Все живы, здоровы. Не плачь. Мужчина обнял дочь, но это не помогло. Она начала всхлипывать и слезы потекли ещё сильнее. На миг ей показалось, что кто-то положил руку ей на плечо. Но вновь никого кроме отца в комнате не было. Она долго плакала, пытаясь смириться с тем, что уже не вернуть. Год её жизни прошёл в стеклянном гробу. Когда она немного успокоилась, отец посмотрел в блокнот. С листа бумаги на него смотрела молодая девушка с закрашенными тёмным волосами и чёлкой. — Кто это? — спросил он. Наркисса шмыгнула носом и вгляделась в бумагу. — Не помню. И слёзы покатились с новой силой. Отец просидел с ней ещё некоторое время, но вскоре все же покинул её. — Мне нужно заняться делами, — сказал он, прикрывая дверь. А Наркисса долго сидела перед маленьким портретом девушки, которую она нарисовала. Вглядывалась в её лицо, пытаясь вспомнить. Но ничего не получалась. А слёзы все капали на лицо незнакомки. Ближе к вечеру ей надоело рыдать. Она открыла последнюю страницу блокнота, не желая больше видеть незнакомое лицо. И на твердой обложке в конце блокнота с ужасом прочитала: «Изготовлено мануфактурой «Джонс». Срок годности не ограничен. Дата изготовления: 15 мая 642 года».
