Девятая казнь народа египетского

Девятой казнью народа египетского была тьма. Осязаемая и густая, абсолютная тьма, запирающая тьма, отдаляющая тьма, не знающая пощады. Казалось бы — что такое тьма по сравнению с стихийными бедствиями или лежащими замертво первенцами. Но Моисей знал — тьма это самое страшное, что Бог может послать своим детям. И он не ошибался. Аластор не был египтянином или религиозным человеком — даже учитывая факт своего местонахождения — так что тьма его никогда не пугала. Он был знаком с тьмой — странно было находиться в здесь и не знать её в лицо — но не был её большим поклонником. Много что идёт рядом с тьмой, много что использует тьму, много кто смотрит ей в глаза, но даже самые преданные её служители неизменно бояться когда она смотрит в ответ. Поэтому он начинал утро с того, что открывал шторы и спускался вниз. И тем утром он спустился вниз и услышал непривычную тишину. Такое случалось время от времени — необычное, но вполне нормальное событие. Поэтому он в полной тишине прошёлся по общему ходу, улыбаясь картинам на стенах, проверил главный вход и решил вернуться обратно в комнату. Отель казался непривычным без звуков. Было что-то напряжённое в отсутствии всех и всего. Но это было не всё. Было что-то непривычное, неприятное, подстерегающее. Как тень, выглядывающая из-за угла. Факт того, что это Аластор обычно был такой тенью, не делал беспокойство слабее. Это не отпускало, пока он пил утренний чай на веранде. Не отпускало в библиотеке и когда он завтракал. Не отпускало ни на минуту, но и поймать его было слишком, трудно, слишком невозможно. И лишь проходя по коридору Аластор наконец-то заметил что именно казалось ему странным в этой обстановке. Он остановился всего на мгновенье, на секунду, достаточную для того, что бы заметить перемену в обычно умиротворённое обстановке. И он пожалел, что это сделал. Его руки сильнее сдали основание трости, когда он опустил глаза вниз. С комнаты Люцифера сочилась тьма. И когда звучит слово сочилась, оно значит именно сочилась — это не была неприятная энергетика или напряженная атмосфера. В конце-концов, это ад. Тут всюду неприятная энергетика и напряжённая атмосфера. Нет. Тьма расползалась огромной лужей, с мерзким хлюпаньем окрашивая пол в неприятный оттенок. Он осторожно наклонился, что бы провести по ней пальцем, но не сумел себя заставить это сделать. Просто стоял и всматривался в неё, до безобразия долго всматривался в неожиданно отталкивающую и манящую гладь, в которой клубилось что-то…пугающее. Аластор не знал, сможет ли оторваться. Скорее всего, он бы и не сумел, если бы не шуршание за дверью. Тихое, едва слышное шуршание, которое заставило его оторвать взгляд и заметить, что дверь не заперта. Дверь в комнату была приоткрытой. Дверь в комнату была приоткрытой и за ней была только тьма. Густая, абсолютная, всепоглощающая. Тьма и едкий, едва ощутимый привкус слез. Надрывный, почти забытый, проклятый всеми даже здесь, с этом гадком по всем меркам месте. Сама мысль о том, что Король Ада может плакать, заставила Аластора содрогнуться. Конечно, он в шутку говорил ему об этом. Конечно, он дразнился и угрожал, и Люцифер всегда умело отвечал тем же. Но эти слезы были другими. Эта тьма была другой, это всё — этого было слишком много, что бы он продолжал притворяться чужим и чуждым этому. Тьма это слишком много, что бы разбираться с ней в одиночку. Аластор чувствовал, что ещё немного, и он сделает то, что говорит ему сделать правая сторона души. Аластор почти мог видеть сгорбленную фигуру в углу комнаты, поджавшуюся к стене как можно дальше от окна. Пожелай он — хватило бы двух шагов, что бы подойти ближе, что бы сказать что-то, что бы осторожно прикоснуться, так, как никогда раньше не прикасался. Что-то странное, что-то необычное, что-то незнакомое, что-то, о чем он никогда не думал раньше. Что-то рождённое слезами и тьмой. Он бы сделал это. Если бы кроме слез и тьмы не было бы страха. Он не был египтянином, что бы бояться тьмы. Но он не был Моисеем, что бы знать, как заставить её отступить. Молитвы было бы мало, а Бог слишком высоко что бы услышать. Он не разводит воды и не ведёт людей к спасению. Страха себя. Страха тьмы. Страха того, что кажется необычным и пугающим. С каких пор он хочет помочь? Разве это остаётся важным вопросом, пока он не может этого сделать? Пальцы Аластора сильнее сжимают трость в руках, выдавая волнение, которое невозможно прочитать по лицу. С каких пор он хочет стать Моисеем и рассеять чужую тьму? Поделить её? Ужаснен не факт, что плачет самое могущественное существо в Аду. Ужаснен факт, что плачет Люцифер. Он отходит от двери и замирает рядом, у самой стены. Не в силах уйти, не в силах остаться. Слишком далеко, что бы помочь. Слишком близко, что бы быть чужим. Почти как держать за руку по время казни. Неизбежно. Неизвестно, почувствует ли это тот, кто находится перед ликом смерти. Простри руку твою к небу, и будет тьма на земле Египетской, осязаемая тьма. Моисей простер руку свою к небу, и была густая тьма по всей земле Египетской три дня; не видели друг друга, и никто не вставал с места своего три дня.