Я его Рейстлин

«Саша… ты обещал... помнишь?» «Помню. Не понимаю, как я на это подписался». «Это всё февраль... Сашенька… пора доставать чернила и... начинать ронять слова на человечьем». «Блять. Даже не начинай». «Хорошо... не буду… алкоголь можешь не брать... у меня его… залейся». «Я вижу». «И посему… по совету моего внутреннего виски... я…» «Заткнись уже, а. Больше не пиши, мне нужно подготовиться к спекту. Ты же понимаааешь». «Повинуюсь и умолкаю… жду тебя после этого вашего… неубедительного кабаре». «Кабаре, значит? Держи себя в руках, Ярик, я же приеду, и тогда тебе потребуется всё твоё самообладание». Ярослав не лжёт, он готов. Бутылка Chivas Regal открылась будто бы сама собой, он не помнит, чтобы к ней прикасался. Но он точно пил из неё. От нечего делать Ярик пробует работать. Не идёт – он не может сосредоточиться, представляя, как приедет Саша и они встретятся в дверном проёме. Это видение уже сейчас сияет как оживший порнографический экстаз. «Интересно, он сделает то, о чём я его просил? Должен, это же простое желание». Это было простое желание, но ровно до прошлой недели, когда Ярослав записал месседж, чтобы попросить именно об этом. Казьмин долго и сильно ругался. И не соглашался. Ярослав убил три дня, пока не добился своего. «Ты меня достал. Ладно». Ярослав помнил, как, прочитав утреннее сообщение, демонически рассмеялся. «Ох, Сашенька, я же не настаивал. Не довлел. Ну, почти…» Саше проще было согласиться, чем попробовать объяснить, почему он никогда это не сделает. Ярик наливает ещё одну порцию виски, отпивает неразбавленным, лениво думая, что лёд не помешал бы. И закидывает в рот горсть очищенного миндаля. За окном засыпает весенний злой уставший город, а Ярослав, прикрыв глаза, сомнамбулически раскачивается с пятки на носок. Во рту странное послевкусие: смесь древесного и горького, разбавленная терпкой солёностью орешков. Непривычно, но приятно. Ярик любит, когда ему вкусно. Или когда нужное, лакомое принадлежит ему. А сегодняшний спектакль, несомненно, был его – ещё совсем недавно, буквально в прошлом году. «Надо найти силы, чтобы собраться в новом пейзаже. Чтобы, наконец, начать отбрасывать тень, а то вот даже Казьмин стал сомневаться, кто главный. Раньше я тратил меньше сил на уговоры, видимо, старею, теряю выучку». Ярослав пьёт виски и убивает время в ожидании, когда приедет Саша и привезёт ему искомое. Безликий коридор съёмной посуточной квартиры затоплен исступлённым белым светом всех больничных палат нездорового мира и не скрывает, какой же Саша красивый. С букетом каких-то бледных цветов, возможно, роз – Ярослав их не рассматривает, ему есть с чего не сводить глаз. Желание прикоснуться, обнять по-настоящему настолько непереносимо, что Ярослав роняет стакан, осколки стекла и виски брызжут фонтанными струями в стороны, и дотрагивается мокрыми пальцами до щёк ошеломлённого Саши. – Здравствуй, Рейстлин Маджере. Мой Рейстлин. И целует. Они на несколько мгновений застывают в самой середине алкогольной лужи. Потом перешагивают упавший букет. А дальше Саша спрашивает: – Ну что, я уже могу смыть этот грим? Ты же доволен? – Нет, не можешь. И мир вокруг них лопается, как хрустальный бокал. Как стакан с тёплым неразбавленным виски, зажатым в нетерпеливой ладони. Саша совершенен. Каждый сантиметр его тела гармоничен и математически выверен в вышних чертогах. «Всё спецом для меня. Чтобы я всем этим великолепием владел и пользовался», – пьяная мысль плавает в голове, нарушая нейронные связи, но только не их связь, прямую, как шоссе Санкт-Петербург-Москва, на котором Ярослав появляется чаще, чем может мечтать. Ярику всегда нравилось ненастье, особенно когда заслужено распиаренный питерский дождь бьёт по плечам кулаком. Насыщенный и тяжёлый, вечно ледяной, настырно затекающий под одежду. Саша недолюбливал питерскую погоду, но сегодня московский дождь, кажется, решает сравнять счёт и щедро сыпет в окна. – Хорошо, что я успел раньше, – говорит Саша, будто только что прочитав мысли Ярослава. Он лежит на спине, закинув руку за голову, и смотрит в потолок. – Хорошо, что ты приехал, – привычно зеркаля, замечает Ярослав. Он рядом, пристроился на боку, так удобнее изучать жертву, миллиметр за миллиметром: он умудряется обнаружить даже упавшую ресничку на правой щеке аккурат у смазанной руны «сила». Ярик не позволяет избавиться от парика, смыть руны. И чёрную рубаху Рейстлина он тоже не разрешает снять – пока что. – Хочешь ещё виски? Я налью. – Нет, – отказывается Саша сразу и добавляет: – Если ещё выпью, я усну. Ты же не хочешь, чтобы я уснул, правда? – ехидно усмехается он. – Конечно, – кивает Ярик, давая понять, что он всё понял. Всё правильно понял. Он быстро развязывает шнуровку на рубахе, стаскивает штаны. Уязвимой кожей живота Саша чувствует обжигающие, почти огненные пальцы Ярослава, оставляющие на нём невидимые клейма. «Моё, моё, моё». Сгущающуюся темноту вокруг них почти можно услышать. А дождь… Дождь пробивается сквозь оконное стекло и льётся им на головы. Не остужает, а наоборот разогревает. Ярик закрывает глаза и верит, что эта несуществующая вода на его лице, губах. Он снова трогает и целует Сашу, возбуждаясь от каждого прикосновения. А потом он переворачивает на живот своего любимого чёрного мага. – Хочешь меня? – на этот раз голос громче, грубее, настойчивее. – Да, – шепчет Саша. – Хочешь в бездну, Рейст? – Я не знаю, кто ты, но… я сделаю всё, что ты пожелаешь. Саша, решивший участвовать в этом безумном ночном спектакле, едва не выходит из роли, в последний момент понимает, кого ему надо сыграть, и что будет, если в кровати окажется кто-то другой. Ярику не нужен ноунейм, необходимое имя давно записано на подкорке. – У меня самое простое желание, – шепчет ему на ухо искуситель. – Я хочу тебя. И я тебя возьму. Сейчас. Он монотонно обещает и тут же хватает Сашу за ворот рубахи и резко притягивает ближе – где-то кричит от боли один художник по костюмам, но кому это сейчас интересно. Его тонкие пальцы находят подбородок Саши, и Александр сипит от боли в неловко вывернутой шее. Губы Ярослава прикасаются к его рту, язык скользит внутрь, и Саша отстранённо размышляет, что будет, если сомкнуть зубы на чужой уязвимой плоти, но вовремя вспоминает, что у них не Sensitive Pornograph. Послушно приоткрывает рот, позволяя Ярику играть с его языком. Игра замыкается на самой себе, отступает куда-то вглубь, скорее всего, в ту самую любимую бездну Ярослава. На смену ей приходит беспокойное возбуждение. – Ты хочешь этого так же сильно, как и я! — Ярослав почти кричит, пытаясь пробиться сквозь шум несуществующего ливня вокруг них и в них, смеётся как мальчишка, изумлённо и почти нежно целует его мочку уха. Стаскивает с Саши бельё, и воздух обдаёт их холодом. – Закрой глаза, – громко шепчет Ярик. – Зачем? – Тогда сможешь притвориться, что сейчас не со мной. – А когда это нас останавливало? Саша почти стонет от гнева, он знает, что сейчас он Рейстлин и бессилен; он слышит затруднённое дыхание Ярика, который тоже в образе и ему совсем не друг. Ещё более могущественный маг (куда уж сильнее), который без спросу, как умеет только Баярунас, снова проник в «Последнее испытание», обманув всех: Круглова, Маркелова... Короче, всех. И скоро проникнет в него. И это очень приятно. И это единственное, что сейчас имеет значение. «А что, ведь это может быть ПИ взрослого человека, 18+, Рейстлин в бездне, где совокупляется с исключительно умелым магом. А Круглов-то и не в курсе, что это – безупречный финал. Как по мне, единственно возможный». И Саша хочет только одного: чтобы его личный волшебник показал ещё несколько эффектных трюков. Саша вскрикивает от страха, восторга, похоти, гнева, всего, что было внутри него так долго. запрокидывает голову, позволяя всё также льющемуся со всех сторон дождю смыть пот и приглушить сладость боли. Какое-то время он не открывает глаз. – Пожалуй, это была одна из самых увлекательных историй в моей жизни. Анатомическая, – тихо смеётся Ярослав. Жаркая удавка напряжения и сбитого дыхания ослабляет хватку, Саша слышит сердцебиение Ярослава, всё ещё отчаянно-быстрое. Тот резво склоняется над ним, чтобы ещё раз коротко поцеловать в губы. Тихо и беззлобно матерится, отплёвываясь от длинных волос парика, которые попадают ему в рот. – Ты уже кончил… закончил… тьфу, покончил со мной? – на всякий случай спрашивает Саша. Он уже расхотел спать и ждёт, когда его наградят заслуженной похвалой за отлично сыгранную роль. – Ну уж нет, я только начал! – притворно возмущается Ярослав, и Саша выдыхает. Кажется, у них всего лишь антракт перед вторым актом. – Не останавливайся, – шепчет Саша бархатисто – его голос за счёт жаркой темноты набрал узнаваемую чувственность и притягательность. Ярослав послушно продолжает, и каждая его мета, едва различимый след от ногтей, царапина или укус всё-таки выделяются, словно значимый объект на столе практикующего хирурга. Ярик размышляет: а что если ему вздумалось бы достать плеть – ту самую! – и вложить ее в свою правую ладонь, ощутив прохладную нежность кожи. А после замахнуться и ударить – по другой коже, обнажённой и беззащитной. «Почему он согласился работать с тем, от кого я открестился? Как он мог? Ах, да… За деньги да. Да, да, да… Больше, глубже, сильнее. Очевидно, сегодня я управлюсь и без плети». Никаких преград, за исключением сантиметра полупрозрачной плоти. Мир сужается до горячей тюрьмы его туго прижатых бёдер. До рук, от прикосновения которых его ключица будто бы ломается, как крылья, на одном из последних шоу. Пот собирается у него на затылке, стекает на грудь, пропитывает футболку на плечах, которую он сдирает с себя в самый последний момент. You used to call me insane. «Дааа, на этом отвратном птичьем языке я готов разговаривать с тобой сейчас, когда вхожу в тебя». Ещё пять минут, ещё одна вечность. Ещё один ответ. Now here you are with your loneliness. Тени сплетаются в объятия и образовывают лужицу черноты под ключицами. Бесшумно скользит взгляд, который стал исключительно чувствительным к тому, что видит. К тому, что уже давно его. «Я его Рейстлин. Его великий любимый чёрный маг». Золотистая кожа задерживает искусственный уличный свет, просочившийся в окно, мнимый дождь давно закончился. Ярослав присаживается на край кровати и вновь склоняется к Саше, с любопытством разглядывая его лицо. Что он хочет увидеть? Проблески желания? Признательности? Может, любви? Саша, с вызовом смотря ему в лицо, медленно отводит взгляд. Но уже через секунду этот бог нового мира, гениальный и всесильный, сонно и влажно зевает. И молчит. Когда тишина начинает покрываться сетью невидимых злых трещин, Саша вдруг произносит: – Я всё ещё не вижу причин для твоей обиды. Маркелов – это лошадь с одним трюком. Не самая яркая лампочка в гирлянде. И это всего лишь бизнес. – А знаешь, я сжёг ту простыню.