Больны в свете луны

Отражение полной луны купается, плещется прозрачным блеском в бездонной синеве. Лю отражает в себе всю бесконечную глубину ночного неба, сплошь усеянную крошками-звездами, манит за собой, и Амате хочется утонуть. Раствориться, забыться, стать одной из этих волн, столь лёгких и подвижных, столь гордых и величественных, но так громко плещущихся, кричащих о своей боли. Амата тоже хочет кричать. В который раз она жалеет, что родилась именно амурой. Лиловые глаза впитывают в себя глубину моря, отражают миллионы сверкающих небесных точек. Девушка вдруг сгибается и лающе, хрипло кашляет. На гладкой поверхности пирса теперь валяется горсть алых окровавленных человеческих сердец. Как же, блять, отвратительно. Боль от эмоций рвёт изнутри, режет острым лезвием, сковывает сердце холодными стальными цепями, нарушая кровоток. Она катится багровыми потоками из носа, струится по губам, очерчивает острый подбородок и разбивается на тысячи осколков о пирс, будто цветное витражное стекло. Прекрасное, искрящееся цветами жизни, но столь хрупкое. Шумящая волна тотчас же омывает поверхность, собирает с него блестящие алые капли, словно стараясь забрать себе всю боль будущей правительницы. Амате впервые за долгое время хочется заплакать. Чёртово амурское проклятие. —Ты как? На обнаженное плечо ложится бледная рука. Аккуратная, с изгибами тонких, словно веточки вишни пальцев, с кольцом на указательном. Четырёхцветный камень, символизирующий знак наследницы лир странно поблескивает в лунном в свете. Такой родной жест. Её рука. Амата вздрагивает – то ли от неожиданности прикосновения, то ли от того, что рука лиры обожгла голую кожу своим холодом, то ли от всего сразу. Нервно пожевав губу, амура все же оборачивается, взглядом встречаясь с васильковыми глазами, на дне которых, подобно волнам Лю плещется беспокойство. Девушка пожимает плечами и выглядит это очень неуверенно, скованно, и совершенно не успокаивает собеседницу. Стараясь всё же выглядеть менее напряжённой, Амата вымученно улыбается уголком губ. —Не переживай. Не серьёзно это всё, правда. Кира коротко кивает, паралельно цепляясь взглядом за лежащее под ногами сердце и едва сдерживается, чтобы не передернуться от отвращения и сожаления. Оно влажное, омытое морем, оно всё ещё живое и настоящее, пульсирует и судорожно дёргается. Совсем скоро оно умрёт. Умрёт и Амата. Лира рвано вздыхает. —Они заполняют всё тело, да? Амура опускает взгляд, выискивая на пирсе что-то, что может спасти от этого разговора, но так ничего и не обнаружив, тоже вздыхает. —Они... Да. Мешают твоему настоящему сердцу биться. Нарушается кровоток и нервная система, кровь начинает течь из носа, рта. В конечном итоге ты умираешь. Кира с силой впивается клыками в нижнюю губу и та начинает кровоточить. Лазурь радужки устремляется к луне. —И это никак нельзя вылечить? —бархатистый, будто шелест воды голос надламывается. — Абсолютно у всех амур, которые влюбятся не взаимно? —Если не взаимно в противоположный пол, то шанс есть, — скомканно отвечает Амата, — а вот если ты влюблен в человека своего же пола... Кира понимающе кивает, а затем мотает головой. —Блять, прости... Прости, пожалуйста... Амата быстро преодолевает расстояние и хватает тонкие запястья девушки, судорожно сжимающие голубые волосы у самых корней. —Эй-эй! Твоей вины здесь нет. Да и вообще ничьей. Кто ж... — амура тихо усмехается, — кто ж знал, что я буду настолько бракованной. Лира угнетающе молчит, не зная абсолютно, что сказать и эта тишина, будто-бы макушку насквозь продавливает, подобно ледяному дулу пистолета. Всё, на что хватает Киру – попытаться хоть как-то утешить. —Ты не бракованная. Ты одна из самых потрясающих людей в моей жизни. Я.. Амата поднимает взгляд и осторожно обхватывает ладонями ровный овал лица напротив. —Спасибо. —Амуры ебаные гомофобы, — Кира грустно улыбается. —И не говори. Они одного роста и потому тянуться никуда не нужно. Её губы мягкие, чуть синеватые, они — лепестки лугового колокольчика. Это даже не поцелуй — мимолётное касание, жалкие попытки в последний раз почувствовать хоть кроху счастья перед своим концом. Перед глазами пролетает всё то, через что они прошли вместе и внутри становится одновременно тепло и больно. Врезается остриём ножа в живот, проделывает путь через органы выше к сердцу и беспощадно впивается в мягкую ткань, выжимая все соки. Кира не отвечает на поцелуй, стоит как вкопанная, но Амата и не требует. Просто проводит мягко языком, увлажняя нижнюю губу и резко вдруг отстраняется, словно током ударенная. Словно происходит что-то неправильное. Впрочем, почему словно. Лира смотрит точно в фиалковые глаза напротив, и взгляд ее переполнен виной и сожалением. Как река, вышедшая из берегов во время весеннего разлива. —Мы не должны– Амата перебивает. —Всё в порядке, я знаю. Не вини себя, ладно? —Не буду, — кивает лира, вновь отворачиваясь к волнам Лю. Она знает, что будет. Амата знает, что будет. Они молчат какое-то время, лишь молча вглядываясь в глубину ночных небес, будто стараясь отыскать там ответы на свои вопросы. В какой-то момент Амата оборачивается и смотрит на волосы возлюбленной. Они мягкими голубыми волнами струятся по бледным изгибам плеч, блестят в свете луны, и Амура думает, что они совсем как Лю, только более светлые. А внутри Киры такое же необъятное бескрайнее море, та же сила, то же спокойствие одновременно с бурей и те же огромные чувства. Полупрозрачные передние пряди будто тонкие бирюзовые веточки спадают на лицо, мягко укрывая часть лба и пряча глубокую задумчивость в небесных глазах. Иногда Кира выглядит гораздо старше своих семнадцати, и это одна из причин, почему Амата так часто ей любуется. Она так любит смотреть на нее, думать о ней. Прослеживать тонкие переплетения вен на острых плечах, что подобно тёмным лесным тропинкам причудливо вьются на белоснежной коже. Расчёсывать пальцами голубой шторм волос, делить между собой пряди, пахнущие морским прибоем в перемешку с полевыми васильками. Любит её черничные духи и тёплую улыбку, с которой она так часто её выручает. Любит даже ту вселенскую усталость, что порой выражают бездонные глаза. Иногда эта усталость вытекает из них на лицо, остаётся Марианскими впадинами в виде синяков от недосыпа, рассыпается кровоточащими укусами на мягких губах. Кира — человек красивый не только телом, но и душой, чья глубина не сравнится даже с самым огромным океаном в стихийном мире. Амата любит в ней абсолютно всё, и готова наверное отказаться сейчас даже от собственной магии, лишь бы стоять вот так вот рядом с ней. Лишь бы видеть, её, лишь бы чувствовать, лишь бы касаться, ощущать приятную прохладу молочной кожи, впитывать взглядом яркую бирюзу волос, тонуть в космической бесконечности её глаз. А Кира вдруг отходит. —Мне пора. Меня Льюис ждёт. Пожалуйста прости за то, что всё... так. Амата так и не перестает улыбаться. —Ты же знаешь, что всё хорошо, да? Лира невольно перенимает улыбку подруги и аккуратно, боясь разрушить хрупкое мгновение заправляет выбившуюся из копны малиновых волос прядку. —Увидимся. Амата кивает. Смотрит какое-то время вслед Кире, следит за лёгкими движениями босых ног, переступающих по острым камням и в сотый раз поражается, как эта хрупкая девушка умещает в себе все четыре стихии. Она провожает её до самого горизонта, пока та не раскрывает сверкающие крылья и не скрывается в ночной высоте. А затем отворачивается вновь к морю и тихо всхлипывает. Из фиалковых глаз всё же катятся прозрачные, чистые, ничуть не испорченные багровым, вытекающим из носа, слёзы.