Earth

В перекрестье ограды Бак выглядит, как картинка из модного журнала. Хоть сейчас на обложку. Баки тоже как картинка – из рассказов про хулиганов, которыми пугают маленьких детей. «Ты такой красавчик. Знаешь, у тебя поклонники среди фрицев. Мой дознаватель хотел говорить исключительно о тебе. И ещё немного о бейсболе», – добавляет Баки справедливости ради. И Бак странно смотрит на него и интересуется, сколько раз ему досталось по голове и как крепко. Баки так и не рассказал ему, где его носило. Порой по ночам его до сих пор там носит – в обезумевшей толпе, в телеге с мертвецами, по чёрному гулкому лесу, по дням без Бака. Просыпаясь после очередного кошмара, он частенько обнаруживает, что Бак сидит на полу у его койки, сгорбившись и прикрыв лицо ладонями. В бараке невыносимо тесно и на улице тоже тесно. Тогда, в первые часы, Баки не понял: то, что у колючей проволоки широкие просветы, не означает, что сквозь них можно достать до неба. Теперь он понимает и не знает, как с этим справиться. Бак же нашёл свой способ. И в лагере у него тоже есть фанаты, целый фан-клуб по средам после отбоя. Пока Баки где-то носило, Бак сделал то, что так хорошо умел: он собрал всех своих и возглавил. Повёл по лагерной жизни, как раньше вёл среди облаков. Майор Клевен. Местная, чтоб его, путеводная звезда, яркий лучик надежды. Этого Баки в лицо ему не скажет, но думать так ему никто не запретит. А ещё он не может запретить всем смотреть на Бака так, как только он имеет право на него смотреть, и вот это жаль. Парадокс, но пленных порой снабжали лучше, чем охранников. Бак заботится о распределении посылок Красного Креста, большую часть своей доли используя для взяток. Узнав об этом, Баки молча орёт на него одними глазами. Бак поднимает брови: «Что? Тебе нужно было одеяло получше, а у Крэнка совсем беда с обувью». У Крэнка почти новые ботинки и по размеру – настоящее чудо. Одеяло Баки минимум вдвое толще, чем у самого Бака. Каждый раз укрываясь им Баки воображает, что это Бак обнимает его. На ночном построении он смещается на полшага, неловко выворачивает руку и греет кончики пальцев о запястье Бака. Несколько драгоценных секунд пульс Бака резонирует в его папиллярных линиях. Бак больше не выглядит, как картинка. И изрядно попахивает, как и все они. Он выглядит, как чумазая икона самого себя. Но грязь, истрёпанная одежда, которая слишком быстро становится не по размеру, парадоксальным образом обостряют его красоту. Бак выглядит так, будто Микеланджело или как его там отсёк всё лишнее от мрамора. И, конечно, Бак умеет собирать радиоприёмники из кусочка проволоки и веры. А Баки умеет верить в него. И весь барак затаив дыхание наблюдает за ловкими пальцами их местного мага. Пальцы Бака, всегда изящные, становятся слишком уж тонкими. И в кошмарах Баки больше не видит ветви деревьев. Он видит кости и туго обтянувшую их кожу. Поскольку заняться больше нечем, Баки решает заняться побегом. И Бак изыскивает возможность наорать на него, пусть хотя бы шёпотом. В углу между крайним бараком и душевыми они впервые за много недель остаются только вдвоём и не на виду, и Баки скучал, так скучал. По возможности обхватить его за шею и притянуть ближе, пусть даже чтобы только поговорить, вытолкнуть из себя то, что наболело: «Ты не должен быть здесь, Бак. И ребята не должны». В глазах Бака отражается небо. И он отвечает: «Никто не должен быть здесь, Джон». И сжимает на мгновение до хруста в уже давно заживших рёбрах. До боли, до счастья, до боли от счастья. «Чёрт с тобой, пойдём точить ложки или что за план». У Баки есть план на случай свободы. В нём не так много пунктов, зато все самые важные. Снова летать. Проспать двенадцать часов подряд. Выпить виски в хорошем баре и сожрать бифштекс размером с тарелку (можно вместе с тарелкой). Принять обжигающе горячую и чертовски продолжительную ванну. Побыть с Баком только вдвоём дольше пяти минут (всю жизнь). Никогда больше не есть репу.