папоротники

      У Джисона нет объективных причин ненавидеть Минхо, но он ненавидит.       Это не поддается объяснению. У этого даже нет оправдания — Минхо ему ничего не сделал, вообще ничего, ни хорошего, ни плохого.       Они даже не знакомы. Лично.       Джисон знает, что его зовут Ли Минхо. Что он работает в той же компании, что и Джисон, но в другом отделе. Он знает, что Ли Минхо — любимчик начальства, прекрасный рекламщик, один из столпов коллектива и тот, к кому идут за советом и пожаловаться.       Джисон знает, что Минхо — хороший человек. И за это его ненавидит.       Ему стыдно и мерзко за свои чувства к этому Ли Минхо, но задушить их не получается. Он видит его пару раз в неделю в коридорах — всегда одетого с иголочки, в этих своих брюках-рубашках, уложенного и будто бы вечно высыпающегося, — и Джисон инстинктивно меняет маршрут, чтобы не сталкиваться с ним плечом к плечу в офисном лифте. Потому что Ли Минхо поздоровается — он всегда улыбается ему и здоровается — и Джисону придется выдавливать из себя этот кислый оскал и болтать о чем-то общем, типа дождя за окном или кофе из столовой.       Джисон так не хочет.       Он хочет улыбаться искренне, спрашивать, как у него дела, обсуждать с ним работу и по-дурацки проведенные выходные, но Ли Минхо появляется на горизонте — и Джисона выворачивает собственным ядом.       Ему хочется блевать — от Минхо и собственных мыслей.       Он смотрит на него — делового, с бумагами под мышкой, болтающего о чем-то с секретаршей в середине коридора, — и первое, что проносится в его голове — понторез-хуев-ничего-из-себя-не-представляющий. Потом Джисон трясет головой, хмурится, ругает себя за плохие мысли и ретируется к кулеру с водой, чтобы смыть с языка горечь собственной отвратительности.       Он ничего не знает о человеке, которого — почему-то, блять — терпеть не может.       Это началось почти сразу, как Минхо появился в компании. Он пришел буквально через несколько недель после Джисона и успел прогреметь своим авторитетом и ахуительностью на весь офис. Лучший сотрудник, классный парень, никогда не откажет в помощи, и все это — Ли Минхо.       Ли Минхо. Ли Минхо. Ли Минхо.       На него даже клиенты не жаловались. Когда они звонили и разъебывали всю компанию, начиная секретарями и заканчивая директорским составом, Минхо брал трубку, что-то мурчал в нее минут десять — и все. Проблема решалась.       Джисон смотрел на это, сжимал кружку пальцами и ненавидел. Сам не понимая — почему.       Сначала он делал ставки на то, что Ли Минхо — душнила. Мол, идеальный робот-сотрудник, такой весь правильный, как тот самый одноклассник-зубрила. Джисон не любил таких людей. Они казались ему картонными.       А потом Минхо накидался на новогоднем корпоративе и спиздил из ресторана бутылку шампанского. И про занудного отличника думать уже не получалось. И все равно все его обожали.       Интересно, поступи так Джисон — что бы ему сказали? Тоже радостно улюлюкали, лезли обниматься и просили открыть бутылку? Или покрыли бы хуями с головы до ног?       Почему-то Джисону казалось, что второе.       В любом случае — это не так важно. Джисону вообще должно быть похуй, что бы о нем подумали. Дело не в этом.       В этом.       Нет, Джисон не завидует. Джисон точно определенно не завидует какому-то Ли Минхо. Не завидует тому, что его все любят, что его имя — ассоциация всему положительному.       Джисон не завидует, что Ли Минхо — уверенный, ухоженный, предприимчивый пацан из соседнего отдела, который метко отшучивается от неудобных вопросов, красноречивым взглядом объясняет непонятливому собеседнику, куда ему надо пройти, задорно смеется над каверзными словечками и совсем не боится сделать что-то не так.       Джисон не завидует.       Джисон ненавидит.

***

      Джисон устал. Перед ним расплываются буквы, а в ушах тот самый мерзотный звон, тихий, но такой, который никогда не получается игнорировать. В детстве Джисон думал, что так звучит свет. Странные мысли. Но дети сами по себе странные.       У их отдела какой-то переполох, и впервые за полтора года работы Джисону приходится контактировать с рекламщиками напрямую. У Джисона задачи другого спектра — от рекламы он далек так же, как Корея от Австралии, — но вот, он сидит с какими-то бизнес-планами рекламного отдела и нихера не понимает.       То ли тупой, то ли правда устал.       Рабочий день закончился больше часа назад, и офис пустует. Джисон в кабинете один, и даже с коллегами посоветоваться не получится, потому что единственный долбоеб, который в пятничный вечер торчит сверхурочные на работе — это он. Хан Джисон собственной персоной.       Поэтому, когда он выходит за водой до кулера на офисной кухне и видит там — хаха — Ли Минхо, устало подливающего кипяток в кружку, то едва сдерживает себя от взвизгивания.       Он правда думал, что остался один в офисе.       Ли Минхо же поворачивается на его спотыкание и вздергивает брови — тоже удивленно и тоже, кажется, вздрагивает. Моргает несколько раз, пока Джисон в это время пытается угомонить взъевшееся в панике сердце, и спрашивает:       — Хан-щи? Почему не ушли домой?       Хороший вопрос, на самом-то деле. Джисон тоже его себе задает.       Он вздыхает, понимая, что от ответа ему никуда не деться: они оба — вместе с Ли Минхо — на одной офисной кухне, и, кажется, во всей компании, занимающей целый этаж бизнес-центра, помимо них нет ни одной живой души. Промолчать будет крайне невежливо; не то что невежливо — хуже, чем послать на хуй. И, может, в теории Джисону такого и хотелось бы, но на самом деле — нет.       Ему не нравится безосновательно злиться. И сил на борьбу — и на потакания своему мозгу — у него тоже нет.       Поэтому он подходит к кулеру, ждет еще несколько секунд, пока Ли Минхо дольет свой кипяток в чашку (кажется, тот долил остатки растворимого кофе; ну и мерзость же он пьет…), ставит свой цветастый многоразовый стакан в углубление (чуть подбираясь и ведя плечами. нет, он не стесняется своего многоразового стаканчика с трубочкой и нарисованными аниме-рожицами авокадо, просто… просто странно он смотрится — этот стакан — рядом с Ли Минхо), и прочищает горло:       — Работы много. А вы? — и добавляет, сильнее согнувшись над кулером. — Рабочий день давно закончился.       Не то чтобы ему по-настоящему интересно (если только чуть-чуть; что же такого могло произойти, что сам Ли-я-успеваю-работать-за-четверых-и-у-меня-даже-лоб-не-потеет-Минхо задерживается перед выходными, а не летит сломя голову в какие-нибудь бары-кафе-рестораны, где ему самое место с этим амплуа мистера-идеала?), но этикет обязывает поинтересоваться в ответ.       Поэтому Джисон едва вздрагивает и чуть не проливает воду, когда сбоку вздыхают и со смехом так, приземленно:       — Забот полон рот. Нихера не успеваю.       Вау. Оказывается, мистер-идеал сквернословит.       Джисон никогда не слышал из его рта ничего тяжелее «черт» и «блин», и «нихера» — не прям, конечно, нецензурщина какая-то грубая, но тем не менее…       Непривычно.       Хотя о каком «привычно» может идти речь, если и привыкать-то не к чему было. Они же не общались.       Джисон хмыкает, вытаскивая стакан и завинчивая крышечку на место.       — Форс-мажор?       — Нет, — Ли Минхо отмахивается и отхлебывает кофе, залипнув взглядом в окно. Просмакивает вкус (Боже, он ведь реально это пьет…) и снова вздыхает коротко. — Накосячил. Вот, экстренно исправляю.       — Накосячили? — если бы Джисон хотел, он бы удивился собственной интонации — взвившейся вверх на октаву от его обычной, чуть хрипловатой и низкой. — Вы? Как?       — Почему такое удивление? — Ли Минхо переводит взгляд — смотрит в ответ, улыбается в чашку и чуть сщуривается. — Вы никогда не косячите?       Джисон поджимает подбородок и неловко смеется.       — Постоянно, если честно.       — И я такой же. На прошлой неделе перепутал клиентов, представляете? Отправил проверочный файл не на ту почту… Потом еще доказывал, что он не туда смотрит, — он смеется и облокачивается бедром о кулер, сжимая кружку двумя руками. — Мне так стыдно было, Хан-щи! Правда ведь думал, что все выслал «еще в прошлый вторник». А сегодня, — вздыхает протяжно, закатывая глаза и улыбаясь, — сегодня вспомнил, что не вычитал договор, который нужно в понедельник отправлять на подпись, и вот…       Ли Минхо разводит руками, обрисовывая простое «и вот мы здесь», и Джисон смотрит на него и замечает, что у него, оказывается, рубашка расстегнута на три верхних пуговицы, и рукава закатаны до локтей. Кружка у него с кофейным пятном на ободке, и из укладки выбилось пару прядок, свешиваясь на лоб и куда-то в бок — совсем не аккуратно и не как «положено».       Ли Минхо улыбается, а Джисону кажется, что у него зрение из минус двух резко вернулось к стопроцентному, потому что столько в нем, оказывается, мелочей, которых он не замечал.       Даже забытые договоры.       Даже покраснение над губой из-за бритья.       — А как с клиентом выкручивались? — Джисон хихикает, и Ли Минхо ему вторит смущенно, и, кажется, Джисону правда становится интересно. — Извинились?       — Извинился, конечно, — плечами жмет. — И пообещал закончить проект на три дня раньше дедлайна.       — И как?       — Дедлайн завтра.       Ли Минхо играет бровями и смеется, и Джисон хихикает, прихватывая трубочку губами и делая глоток. Забавно все это.       Вот такой он, оказывается, этот Ли Минхо.       Этот Ли Минхо вздыхает, смотрит на часы на запястье, потом снова вздыхает, пропахивает волосы пальцами и с извинениями выходит из кухни, потому что «простите, Хан-щи, побегу. коты не простят, если я не успею купить им корма по дороге», и Джисон остается на кухне один.       Со своим авокадо-стаканом, трубочкой и всякими мыслями.

***

      В понедельник Джисон видит его всего два раза, и те мельком, потому что тот носится, как в жопу ужаленный, да и у самого Джисона работы не меньше. В пятницу он досидел до девяти вечера с больной головой и отчетливым пониманием, что он выжал из себя все, что мог, а работы как будто бы и не сильно убавилось, поэтому он с чистой совестью (вранье; Джисон очень разочаровался сам в себе, что не справился с задачей самостоятельно, хотя умом понимал, что это практически невозможно) собрал вещи и пикнул пропуском на выходе, замечая в коридоре отблеск света из открытой двери одного из кабинетов.       Ли Минхо ушел еще позже. Во сколько — хуй его знает.       Поэтому в понедельник они только быстро кивнули друг другу в коридоре — один летел с папками в одну сторону, другой — за новой порцией воды — в другую, и бросили друг другу пару фраз в лифте.       Одной из них было:       — Не хотите за кофе выйти? Меня скоро стошнит от растворимого.       Джисон тогда просто кивнул, думая больше о том, что ему нужно забрать у секретаря подписанные бумаги, чем о самом предложении, поэтому, когда ближе к вечеру в его отдел постучались раз, второй, третий, и потом уже позвали:       — Хан-щи?       Он не сразу понял, что пришел именно Ли Минхо. И пришел за ним.       Они пошли за кофе.       Было странно молча ехать в лифте с человеком, которого не перевариваешь (в прошедшем времени) всеми фибрами души и абсолютно безосновательно, и Джисон сверлил взглядом горящие кнопки с цифрами, чтобы зафиксироваться на чем-то. А потом его спросили, как его пятничные посиделки, Джисон ответил честно — плохо. И как-то само пошло.       — Вам с сахаром? — уточняет Ли Минхо, когда в кофейне на первом этаже бизнес-центра им отдают латте и американо, и Джисон мотает головой, забирая у него из рук свой стакан. — Прям черный пьете?       — Как моя душа, — Джисон смеется и резко замолкает, чувствуя, как глупо таращится. — Ой. Прошу прощения. Дурацкая и плоская шутка. Извините, вырывается иногда…       — Да ладно, — Минхо улыбается. — Обычная шутка. Ну, дурацкая, соглашусь, но ведь все люди используют дурацкие шутки. Типа как, знаете… Можно я вам анекдот расскажу? Предупреждаю — дурацкий.       — Дурацкие анекдоты, — кивает Джисон на выходе из кофейни. Ему придерживают дверь. — Это хорошо. Я люблю дурацкие анекдоты.       После анекдота про то, как «встретились папоротники в непригодных для размножения условиях и говорят: да, здесь не поспоришь», Джисон смеется так сильно, что у него сводит живот, и им приходится задержаться на пути к лифту, потому что им нужно пару минут передышки: Джисону для того, чтобы вытереть слезы с глаз и разогнуться, а Минхо для того, чтобы прекратить прыскать в ладонь и повторять сквозь прорывающиеся смешки:       — Да ладно, не так же… не так же смешно! Это же дурацкий анекдот, Хан-щи! Дур-, ох, дурацкий, блять, анекдот про папоротники!       На вторых «папоротниках» Джисона разорвало еще сильнее, поэтому задержаться им пришлось подольше.       К моменту, когда они уже поднялись на свой этаж, Джисон досасывал уже последние глотки американо, потому что в ответ на «папоротники» он вспомнил еще более дурацкий и неприличный анекдот про то, как прекратить инцест грибов.       Он собрал всю свою волю в кулак, чтобы оставаться неизменным в лице.       — Фразой: не спорь с матерью.       Но Минхо все равно размазало по стенке.       На рабочие места они вернулись красные, потные и взбудораженные, и в работу Джисону удалось включиться не сразу. Все время думал о «спорах», хихикал и перебирал в уме весь свой арсенал шуток за триста, которые еще можно будет рассказать Минхо.       Это походило на подростковые хихиканья за последней партой над «многочленом», и Джисон знает, что в фойе первого этажа на них косились работники бизнес-центра и даже, кажется, руководитель Джисона, спустившийся вниз для встречи с клиентом, однако ему было так глубоко поебать.       Папоротники. Ну надо же.       На следующий день Ли Минхо снова постучался в их вечно открытую дверь кабинета и молча кивнул в коридор, и Джисон показал жестами, что ему нужна еще одна минутка, и выбежал из кабинета, на ходу натягивая пиджак, чтобы его встретили быстрым:       — Вспомнил знаете какой прикол? Слушайте: с мухами не интересно играть, потому что они…       Господи, конечно же, потому что они мухлюют!       Они снова дольше положенного ходили за кофе.       За несколько недель их походы за кофе стали традицией, и Джисон всегда знал время, когда Минхо постучится в открытую дверь их кабинета. Иногда ему даже стучаться не приходилось — он подходил к дверному проему и отскакивал, потому что на него уже несся Джисон со словами:       — Нет, Минхо-щи, прям туда и обратно, прям быстро, окей? Погнали, у меня горит жопа, там такой пиздец, я сегодня сдохну в кабинете, пожалуйста, давай быстрее…       И все равно они тратили на кофе куда больше времени, чем могли бы. Потому что слишком долго смеялись с дебильных приколов про окулиста, который не может взглянуть пациенту в глаза после неудачной операции, и с того, как смешно дрались коты Минхо на видео.       В какой-то момент Минхо попросил называть его хеном. Ну, как попросил. Просто сказал:       — Эй, давай неформально.       А Джисона, оказывается, уговаривать-то и не надо.       И пошло-поехало. За кофе ходили, на обеды ходили вместе. В один день у Джисона был такой завал, что он даже глаза от компа оторвать боялся — какие обеды? — а когда все-таки поднял, то понял, что обед стоит у него на столе. Купленный в столовой, но все же стоит — рис с мясом. С запиской, на которой криво написано про то, что русалка села на шпагат.       С маленькой уебищной иллюстрацией.       Джисону еще никто не приносил обеды на стол.       В тот же вечер он нашел Минхо у себя в кабинете — тот снова сидел после окончания рабочего дня (в пятницу), корпел над экселевскими таблицами и выглядел, если честно, крайне заебавшимся. Поэтому Джисон не нашел ничего лучше, кроме как стукнуть костяшками по двери и, когда получил контакт глазами, кивнуть подбородком с непреклонным:       — Собирайся, хен. Пойдем выпьем.       Минхо тоже — как и его когда-то — уговаривать не пришлось, и они правда выпили в баре неподалеку от офиса. Минхо размазало быстро и легко, и под конец он хихикал уже вообще с любого слова, поэтому Джисон придерживал его одной рукой, пока другой проверял номер подъехавшего такси. Самому же и пришлось потом звонить, чтобы спросить, доехал ли тот до дома, потому что — конечно же — хен в дрова и забыл.       А, ну да. Номерами они обменялись, когда деньги за кофе друг другу переводили.       Вот так и стали жить-работать: с понедельника по пятницу выходить за кофе, а в пятничные вечера — сидеть в баре.       Джисон иногда думает, что это странно — то, как изменилось его отношение к человеку, но ведь и отношения с человеком у него изменились. Да, наверное, в Джисоне говорят какие-то загоны и комплексы, потому что это правда ненормальная история — когда тебя человек бесит без какой-либо причины (это и было поводом долгого разговора с Минхо, чтобы поработать с психологом, потому что прикол-приколами, а у Джисона ведь панички случаются, тревожные состояния и нарушение сна; хен даже говорил, что тот во сне иногда дергается и хнычет). Но главное ведь не то, что было.       Что было — то прошло. А новое — еще будет.       И Джисон, в принципе, не против этого нового.       Потому что на день рождения Минхо дарит ему папоротник, ехидные смешки и искры в глазах, когда Джисон кидает в него подушку. Потом, правда, сразу же извиняется поцелуем (все равно хихикает, зараза), дарит настоящий подарок, припрятанный под кроватью (очумел тратить столько денег, Господи, больной человек), минет тоже дарит — дай Бог Джисону сил, «задуть поздравительную свечку» — это уже перебор, и смеется он от отчаяния, а не от того, что до смешного глупо, — и лежит с ним в постели, давая обещание самому поливать этот хуев папоротник на окне.       Он ворчит на Минхо по многим причинам, но если честно — он очень благодарен ему за эти дурацкие шутки. От них Джисон становится счастливее. Как и от всего Минхо.       И правда — тут не поспоришь.