В бамбуковой хижине хватит места на двоих

      Пожалуй, давно Лю Цингэ не было настолько неловко. Шень Цинцю засмеял бы его к демоновой матери, если бы сейчас был в хижине, просто на полу ухахатывался, если бы имел привычку — или просто возможность — смеяться громче шелеста листвы при тихом ветре. К счастью или сожалению, того в хижине сейчас не наблюдалось.       На самом деле, скорее к сожалению, ибо всё, что сейчас остаётся Цингэ — свернуться в позе эмбриона на кровати и впериться раздражённым взглядом в статуэтку тигра, гордо восседающего на прикроватной тумбе. Нет, тигр великолепный, из-под руки Цинцю иного выйти и не может — это статуэтка из чистого белого нефрита, помещающаяся основанием на ладонь, шерсть казалась почти мягкой, глаза — мелкий чёрный жемчуг, а тигриные полоски выполнены уже из чёрного нефрита. Лю Цингэ понятия не имеет, как Шень умудрился вставить чёрные элементы так, что на стык и намёка не видно, тот хранит технику в тайне, будто то величайший производственный секрет и Цингэ может им воспользоваться, а оправдывается тем, что во всяком творчестве должна сохраняться своя таинственная магия. Да как будто что-то правда изменится, если он просто расскажет! «Тоже мне, секретник хренов», — думал в такие моменты Цингэ, позабыв и о воспитании, и об уже давно не подростковом возрасте, в который казалось, что у близких от тебя секретов нет, а все тайны только между вами. А в последнее время таких моментов будто стало больше, как минимум потому что это не единственная статуэтка, подаренная Лю Цингэ за последний месяц. Всё началось с этого тигра, потом он сделал яшмового феникса, а за ним фарфоровых уточек-мандаринок, можно было подумать, что тот попросту хвастает собственной мастеровитостью, хочет побесить или покрасоваться — цель неясна.       Лорд Байджань понятия не имеет, как на это всё реагировать — смущает жутко, особенно учитывая прочую таинственность, которую на себя навесил лорд тихого пика, столь непривычную для прямолинейного воина, привыкшего к, несмотря на более объёмную речь, учёному, обычно не менее прямолинейному в своём отношении. Иногда Цингэ забывал, насколько изворотлив может быть змей в своих речах и действиях.       Получать подарки приятно, равно как и дарить их, он сам нередко таскает к хижине редких чудищ, с которыми учёный мог не сталкиваться лично. Вот только в этот раз он без неведомой хтони на прицепе, ибо её пришлось поспешно уничтожить, а тащить развороченные трупы имеет мало смысла. А такой экземпляр был… магнолиевый медведо-мотылёк — редкая тварь, с глупейшим названием, совершенно случайно встреченная после ночной охоты. Искал бы специально — не нашёл бы, как бы странно это ни звучало в контексте моли, с крыльями в цветах магнолии, размером с бурого медведя.       Вот только его познания в демонических тварях несколько ограничены, в основном личным опытом, на котором он мир и познаёт. Давно он не нарывался на травящих афродизиаком тварей (и благо, что конкретно эта не мутила разум слишком сильно, да на совершенствующихся работала замедленно), ему бы сейчас пригодилась рука помощи. Желательно две. А ещё желательней Шень, демон его подери, Цинцю в целом. А потом можно будет поподробнее расспросить о моли, о том, почему её яд работает именно так, как работает, связано ли это как-то со средой обитания, где её в целом можно найти, ибо так просто сдаваться с попыткой притащить её в ноги возлюбленному Цингэ не намерен. А Шень Цинцю как раз любит рассказывать о таком, это всегда было приятной точкой пересечения интересов (вполне очевидной, учитывая их сферы деятельности, во многом связанные с великим разнообразием демонических тварей).       Вот только тот, впервые на памяти Цингэ, не встречает его в бамбуковой хижине, при том что учёный не на каком-то задании. В том, что Шень не на миссии воин уверен, тот всегда находит способ предупредить о подобном. Да хоть мелкую записку, сложенную бумажным журавликом, но оставит. (За письма бумажные фигурки всецело ответ несёт сам Лю Цингэ, Цинцю просто подхватил, но можно ли было винить бога войны во вновь открытой любви к оригами? Ребячество, конечно, но в момент, когда воин решил оставить записку-бабочку на рабочем столе учёного, на него накатывало такое странное чувство домашнего покоя, что он даже не думал, когда окунулся в детство, и уж тем более не думал, что это вовсе не одноразовая и не односторонняя акция.)              Лорд Байджань протянул руку погладить искусно сделанного тигра. Он искренне не любит оставаться в хижине без Шень Цинцю. Это сложно описать словами, но без своего владельца она кажется такой… мёртвой. Внутри нет дверей, лишь плотные занавеси, которые никогда не мешают проходу владельца, угодливо открывая путь, некоторые вещи передвигаются по одной только вспышке ци лорда Цинцзин, переставляясь на полках или прилетая в руки учёного и обратно, окна будто по своей воле открываются ради проветривания и точно также закрываются. Это единая сеть ци, духовных камней, система печатей и талисманов. Целый организм с Шень Цинцю в центре.       Этого не заметить, если не жить здесь на постоянной основе, да и внимание обращаешь не сразу, но оно… напрягало какое-то время. Впрочем, привык к странной, тихой живости хижины Цингэ быстро, но вот к одиночеству в ней привык со скрипом. Она словно пыталась быть дружелюбной к Цингэ, но будто до сих пор не до конца привыкла и холодные оттенки интерьера будто вовсе замораживались, уже не успокаивая взор, но наводя странную тоску, всё оставалось совершенно бездыханным ровно до прихода Шень Цинцю. Тот с недавних пор начал вплетать новые массивы, медленно, но со странной уверенностью, говорит, поможет сделать пребывание Лю Цингэ здесь более комфортным (он наблюдал за действиями учёного с тихой благодарностью и чем-то близким к восхищению, а с уст само собой иногда срывалось «люблю тебя», порой заставляющее Цинцю застыть, будто в попытке понять не послышалось ли, но оставить без ответа).       А возможно, дело в том, что Лю Цингэ просто иногда боится, что однажды хижина так и останется без хозяина.       На сердце тревожно как-то. И мысли в голову лезут… нехорошие. Он предполагает, где его шисюн сейчас и ему это не нравится. Поймите правильно, Лю Цингэ тоже всего лишь человек, пусть и ступающий по тропе к бессмертию, он вовсе не чист от смертных переживаний, банальные ревность, страх одиночества, совершенно неожиданно себя проявивший, да и просто стресс и отсутствие нормального отдыха (скорее морального, чем физического) в последние дни — в их числе.       Они никогда особо не поднимали вопрос борделей. Пока Шень Цинцю не вредил себе походами туда (Лю Цингэ почувствовал бы ухудшения, можно не сомневаться) и пребывал там только пока сам воин в очередной «командировке», всё было в порядке. Этого было проще избегать. Лорд Байджань был не из тех, кто бежит, но когда дело касалось Шень Цинцю, порой приходилось притормозить с неудобными вопросами, если не хочется нарваться на потасовку.       Однажды Лю Цингэ уже спросил по поводу совершенствования — спросил, когда мозгов и самоконтроля всё ещё маловато было, любопытство не держалось в узде, а времени для заживления нанесённых им же ран прошло слишком мало — так тот воспринял это чуть ли не как личное оскорбление. Справедливо, учитывая, что раньше так оно и было, но вернуться, пусть и на краткий шичен, во времена вражды стало поразительно неприятным открытием. Болезненным даже.       И, кажется, только ты начинаешь думать, что вот! Вот оно! Ты, наконец, начал понимать учёного! А потом напарываешься на очередную тему, к которой стоило бы подойти деликатнее, но ты, вообще-то, «Бог Войны», а не принятия, любви и понимания, неплохо так выливший когда-то грязи в душу, а некоторые вопросы звучат скорее как претензии.       Тем более, Шень Цинцю и не бродит под ивами с цветами из зелёных теремов, уж точно не просто так. Не обязательно же там все продавщицы весны, есть ещё и вполне образованные девы, с которыми, потенциально, можно работать. Ну или просто развлекать себя утончёнными диалогами, оценкой музыкальных композиций, игрой в го и так далее по списку дел образованных людей. В общем, то что Лю Цингэ, несмотря на наличие таки благородного образования, обеспечить не может, в силу поверхностности этого самого образования, ибо большая часть была получена, всё же, на Цанцюн, на пике ста битв. Пик Байджань, знаете ли, немного другой направленности, и все подобные дисциплины довольно быстро забываются, как и домашнее обучение. И это Цингэ не говорит о некоторых бедолагах с травмой головы.       Хотя, если честно, тот факт, что Шень Цинцю не хватает именно общения расстраивает немногим меньше, чем если бы он спал с женщинами. Просто, разве это не печально, если у него из компании только Лю Цингэ да платные цветы из парчовых домов? Уж проще свято верить в любовь к ветру и луне учёного, вот только они уж слишком долго вместе, чтобы правда верить в это больше, чем на самом поверхностном уровне, трескающемся от одного только вздоха в ту сторону. Собственное почти спокойное отношение к подобному тоже удивляет.       К сожалению, в отличии от своего партнёра по совершенствованию, Лю Цингэ куда проще поддаётся физическому возбуждению, по крайней мере, когда дело касается вожделения одного конкретного человека, особенно под действием афродизиака. Нет, всё замечательно, пока запас ци полон, он легко замедляет эффект, если не устраняет вовсе, вот только полёт из «чёрт-его-знает-где» сожрал не хилую часть внутренней энергии, оставив его практически беззащитным, так ещё и со временем вещество активнее распространяется (возможно, он тоже поспособствовало активному изничтожению внутренней энергии). Это кошмар какой-то. Ощущение точно не из приятных, со временем становится больнее.       Лю Цингэ рвано выдохнул. Ему стоило отправиться на Цяньцао, но он изначально-то на Цинцзин приземлился, просто потому что до пика лекарей лететь дальше, а он уже на исходе был (а ещё он хочет видеть пик лекарей как можно реже). Как сейчас добираться — вопрос закрытый, просто потому что «никак» не добираться. В целом, можно и перетерпеть, штука не смертельная, тем более, что Шень Цинцю вернётся либо к утру, либо ещё до того, как окончательно потемнеет. Лю Цингэ смеет надеяться на второе.       Лорд Байджань, мысленно сгорая со стыда, скользнул рукой под нижний халат. Действие отравления «зельем любви» разрослось и окончательно настигло неприятным жаром внизу живота, скрутившимся желудком и грёбанной эрекцией. Возможно, это отчасти из-за того, что в бамбуковой хижине он, даже против воли, чувствовал безопасность. Дом, он даже пустой — дом, по крайней мере при живых хозяевах. Вот и расслабился. Хотя вероятнее, проблема в окончательно истощившейся ци.       Кожа покрылась испариной, всё мерзко липло, особенно в области чресел. Гадость какая. Лю Цингэ закусил губу, испытывая весьма… смешанные чувства. Такого рода самоудовлетворение никогда не приносило той эмоциональной, помимо прочего, разрядки, которую мог дать партнёр, оттого самостоятельно лезть себе в штаны того обычно совершенно не стоило. Собственная рука ощущалась не очень приятно, так ещё и одежда, снимать которую нет ни сил, ни желания, лишний раз сковывала, липла и натирала. Мозолистая ладонь грубо прошлась по «мечу», заставив вздрогнуть всем телом. Лю Цингэ в сердцах поморщился, ощущая раздражение просто из-за своего положения, но не то чтобы у него такой уж большой выбор деятельности — помедитировать или даже просто уснуть попросту не выйдет, занять себя чем-то — тоже, а лежать вообще ничего не делая кажется идеей совершенно невыносимой. Сымитировать плавность движений Цинцю при всём желании не вышло бы, буквально единственное, что в них было схоже — грубость кожи, ибо оба регулярно берут в руки меч.       Воин сипло вздохнул и провёл рукой по боку в успокаивающем жесте, пытаясь сгладить раздражение. Не помогло, просто лишний раз напомнило об учёном, у которого просто получалось лучше. При этом Цингэ знает своё тело ничуть не хуже, чем Цинцю, но тот, будто одна из чёртовых жриц любви, просто знал куда и как лучше, насколько бы это сравнение ни было для воина богомерзко, особенно в отношении человека строгости лорда Цинцзин. Слишком странно осознавать степень близости другого человека к своей персоне, до такой степени, что он знает Лю Цингэ ничуть не хуже, чем он сам, причём касается это далеко не только тела.       Видит Небо, Лю Цингэ не железный. Пальцы сместились к мосту, нажимая на особенно нежный участок кожи подушечками, скользят к южным вратам. Он скрещивает ноги на уровне щиколоток, подтягивая колени ближе к груди, зажимает руку меж бёдер, чувствует давление запястья на напряжённый нефритовый жезл. В этом нет ничего постыдного. Вообще ничего. С Шень Цинцю они порой до таких извращений за плотно закрытыми дверями хижины доходили, что следы ещё долго о себе напоминали, порой привнося сложности просто в способность сидеть, так что самоудовлетворение не должно напрягать вообще. Просто наличие другого мужчины рядом привычнее, а привычность это именно то, что ему сейчас нужно.       Цингэ сипло выпустил воздух, проводя пальцем по хризантеме, но пока не надавливая. Возможно, так будет проще представить присутствие учёного рядом, как он лежит напротив, начиная тягучую прелюдию, как он любит, давая самому себе время на разогрев и, возможно любование моментом. С фантазией у воина плоховато, но вот с памятью и ассоциативными рядами всё замечательно. А потому он поспешно смачивает пальцы слюной и тут же возвращает на место, давя на медные врата и медленно растягивая. Ощущение не те, но на безрыбье и рак рыбой. Воин шипит, когда фаланга проникает, ощущая нарастающее жжение, но никак не ту самую сладостную боль. Ну и мрак, конечно. Разве искусительные яды не должны положительно влиять на ощущение от прикосновений? Или этот отличается особой избирательностью действия? А может, он просто не вошёл в силу. Тьфу, какая же эта ваша моль головная боль.       К слову о головной боли, голова-то правда болеть начала. Цингэ поморщился, только этого не хватало. Афродизиак, видимо, всё же во все тяжкие пустился, чувствительность кожи кратно повысилась, словно сама она стала… нежнее что-ли?       Воин сжал пальцы на боку и почувствовал как под ногтями скапливается кровь. А вот это уже странно, ногти у него короткие, ибо лорд Байджань часто имеет дело с грязью и кровью, при том не горит желанием тратить время на уход за руками, ни длины, ни остроты попросту не хватило бы на такое. Это у Цинцю хватает длины и прочности ногтя, чтобы оставлять довольно глубокие царапины, даже на совершенно здоровом теле. Так что да, с кожей определённо что-то случилось, раз она лопается не хуже виноградной шкурки и не менее обильно пропускает липкий алый «сок». Дожили. Это… вызывает некоторые опасения. Не слишком сильные, учитывая что большую часть времени афродизиаки не опасны сами по себе — опасность представляют именно отравители (за некоторыми, откровенно редкими, исключениями), а тварь давно мертва, да и в этом случае больше опасности было в дороге, пока воин добирался до секты. Но от излишних движений лучше воздержаться.       Лю Цингэ мысленно израсходовал весь запас ругательств, подхваченных у Шеня (у того он пестрит просто поразительным разнообразием, от которого невольно краснеют уши, если в трубочку не сворачиваются — явно не лексика, употребляемая в приличном обществе). Воин раздражённо глянул куда-то в никуда и зацепился взглядом за тигра. А тот сверкнул глазами-жемчужинами. Цингэ, повинуясь странному порыву, отвернул статуэтку, от греха подальше. Буквально.       Чувствуя какой-то совсем дикий дискомфорт, лорд Байджань искренне задавался вопросом, когда оно выветрится, пока рука неподвижно лежала в области паха. И ведь предположить сложно, особенно человеку не вникавшему в детали.       Уткнувшись носом в мягкую подушку и сжав губы в тонкую недовольную линию, он просто надеется на скорый приход хозяина хижины, пусть шансы между «совсем скоро» и «прётся только утром» примерно пятьдесят на пятьдесят.       И, о небеса, надежды оправдались! Менее чем через палочку благовоний, Шень Цинцю соизволил явится.       Не желай Лю Цингэ сохранить остатки лица (хотя, казалось бы, куда дальше, перед лордом-то Цинцзин), он бы уже расплакался от счастья. А так просто выжидает.       Тихо скрипнула входная дверь и сразу приветственно зашелестели занавеси. Хижина тихо ожила. — Цингэ, ты дома? — раздался ровный, тихий голос человека, который и без того знает, что да, дома, но приличия ради спросить надо. Зато слова просто очаровывают своей теплотой.       Сам воин подал достаточно шумные признаки жизни, но сил что-то сказать в себе не нашёл, просто сдался и поправил одежды, чтобы совсем уж в ужасном виде не представать. Он бы встал поприветствовать, но если Цингэ встанет — он упадёт.       Цинцю застыл, помолчал, а после раздались лёгкие шаги, лишь слегка торопливее обычного. Шторы у прохода раскрылись, беспрепятственно пропуская владельца, а перед Лю Цингэ предстал как всегда опрятный и холодный лорд.       Тот скользнул взглядом по свернувшемуся телу на кровати и плавно приблизился, садясь у изголовья. — Ты в порядке? — он звучал почти как обычно, лишь где-то на дне водной глади голоса молчаливым укором затаилось беспокойство. — Мгм. Магнолиевый медведо-мотылёк отравил, ничего критичного. — пробормотал Цингэ в подушку, краем глаза наблюдая за Цинцю.       И не без удовольствия отмечая приподнявшиеся в удивлении брови и заинтересованность в нефритовых глазах. — Значит, ты суккубов на ночной охоте ловил? — Шень приподнял голову воина, пододвигаясь ближе и укладывая на свои колени. Судя по спокойной реакции, Цингэ и правда вне опасности, как он и думал. Просто спокойствие Шень Цинцю штука очень заразительная. — Нет?.. — за демоницами-обольстительницами он не охотился. — Тогда нужно будет вернуться туда. — начал учёный, как-то незримо оживившись даже, будто инеевая корка подтаяла, — Эти мотыльки живут в симбиозе с одним подвидом суккубов. Магнолиевая тварь травит жертву афродизиаком, суккубы, не способные самостоятельно выделять яды, «объезжают» жертву до смерти, а крупный мотылёк доедает размякшую от афродизиака и цветочного побоища жертву, замедленно коченеющую. Насколько я понял из записей, они плохо переносят живую ци, так что, живя в царстве людей, им приходится прибегать к сторонней помощи; а сами не убивают, во-первых, из-за слабости, во-вторых, из-за того, что природная ци при нормальных условиях полностью выветривается только к середине гниения, а там уж мотыльку есть уже нечего. В общем, перекрывают недостатки друг-друга и людоедствуют.       Миленько. На весёлую же компанию Лю Цингэ мог наткнуться. Половину от неё, если точнее. — Хотя они редко охотятся на настолько сильных заклинателей. — задумчиво продолжил учёный, — Впрочем, весна же, пусть и ранняя… Повышенная агрессивность из-за периода размножения? Тебя, возможно, такая редкая тварь в качестве инкубатора использовать хотела, представляешь, какая честь! — голос сочился насмешкой.       Лю Цингэ не особо смешно, зато Шень Цинцю содрогнулся от беззвучного смешка, увидев выраженное отвращение от идеи использования человеческого тела для взращивания гигантских личинок. Благо, никакими частями тела мотылёк воина не задел, только пыльца. Они же не через пыльцу размножаются?..       Цинцю факт размножения пыльцой опроверг. И слава Небесам.       Длинные пальцы перебирали чернильные пряди волос и убирали налипшие на лицо практически невесомыми движениями, а Шень продолжил: — Даже жаль, что меня там не было. — в тоне было слышно лёгкое огорчение. Цингэ ещё раз пожалел, что даже трупа не принёс. — Мне попытаться выбить у главы школы для нас миссию в той области?.. — лорд Байджань правда хотел бы. Он уже соскучился по совместным вылазкам. — М-м-м, я сам что-нибудь придумаю. — учёный тяжело вздохнул.       Лю Цингэ, всё же, напомнит себе позже помочь с этим. Порой Чжанмэн-шисюн ужасно не хочет отпускать своего зама из секты, иногда под весьма несущественными предлогами. Цингэ не уверен, как к этому относится, но время от времени это просто обидно. В основном за свободолюбивого Шень Цинцю. Глава школы там совсем со своими бумажками одичал, что не удивительно — из двенадцати активно с документами работают трое: Юэ Цинъюань, Шень Цинцю и Шан Цинхуа и все трое немного не в себе. Цингэ жаль, конечно, но если у некоторых лордов Цюндин нет личной жизни, это не значит, что её нет ни у кого (и плевать, что боевые вылазки вряд-ли хоть кто-то зовёт частью личной жизни). — Ты случаем не читал, сколько оно выветривается? — вопрошал лорд Байджань, утыкаясь носом в одежды цвета цин, пока чужие пальцы перешли на заднюю часть шеи, щекочущим движением пуская табун мурашек. — Точно не помню, зависит от запаса ци, одно другое нейтрализует — вопрос количества. Афродизиак цепляется к ци и испаряется при перегонке, заодно её разжижая и повышая затраты, обычно пока суккуб пьёт жизненную силу. У тебя сейчас для циркуляции энергии маловато, да и помедитировать вряд-ли выйдет.       Цингэ издал что-то на страдальческом. Очень хотелось начать просто жаловаться. На всё. Но он держится. — Выпьешь? — Шень Цинцю достал из рукава цянькунь кувшин с вином.       Цингэ что-то согласно проворчал и попытался подняться, опираясь на трясущиеся руки. Выдохнул и поморщился, тело сопротивлялось каждому движению, вероломно пытаясь вернуться в горизонтальное положение. Шень Цинцю помог, позволив опереться о себя и явно разрываясь между смехом и сочувствием.       Лю Цингэ подтянул колени к груди, вполне удобно расположившись у учёного под боком. От касаний становилось легче; по сравнению с потным и горячим, будто чрево топки для дров, телом лорда Байджань, лорд Цинцзин был похож на прохладный вечер в конце осени, пусть на дворе весна. Шень Цинцю даже не морщится, хоть и брезглив обычно, с ровным лицом переносит неприятный запах, вернувшегося с миссии воина, так и не успевшего привести себя в порядок. Впрочем, от самого лорда Цинцзин смертью сразу после ночных охот разит ничуть не хуже, как и от любого из заклинателей, не успевших отмыться, даже от самых аккуратных, разве что от трусливо сбегающих и просто отлынивающих не пахнет землёй, кровью, а зачастую ещё и мертвечиной. Издержки профессии, так сказать, тут даже брезгливость не спасает, коль хочешь с нечистью бороться.       Незнамо откуда достав чарки, Цинцю разлил вино и протянул одну воину, позволяя соприкоснуться пальцами и задержаться так на пару лишних мгновений. Взгляд фениксовых очей почти обжигал, словно вот-вот возродившаяся птица, пока Цингэ делал первый глоток. Вино духовное, но не с Цзуйсяня. Точнее с Цзуйсяня, скорее всего, но купленное где-то в другом месте, ибо Шень избегал пика пьяных бессмертных, предпочитая потратить уйму денег, нежели лишний раз встречаться с шиди. Лю Цингэ, впрочем, плевать, у Шень Цинцю свои тараканы и он может их прокормить, не хочет бесплатного вина — не надо.       Всё равно он его берёт лишь по праздникам и сам даже не пьёт, просто сидит с одной чаркой, ждёт пока лорд пика ста битв выпьет бутылку, а после протягивает и свою порцию, порой позволяя испить из своих же рук. Уже почти традиция. Лю Цингэ искренне считает это довольно странным, но никогда не сомневается, он и сам не пьяница, придирчивый к тому же, если кто-то полностью отказался от алкоголя — не ему судить.       Воин, успешно не пролив ничего, несмотря на дрожащие руки, допивает первую чарку, чувствуя приятную сладость на языке; вино слегка обжигает горло, теплом разливаясь по телу, оставляя едва заметное терпкое послевкусие. Обычно Цингэ равнодушен к сладкому, особенно в алкоголе, впрочем, отдавая предпочтение чему-то именно такому, оставляющему любой кислоте или терпкости лишь послевкусия. Он понятия не имеет, как у учёного получается подобрать что-то хорошее, при всей его нелюбви к вину и прочему, но как-то получается. А может, просто продавец честный, а Цинцю — щедрый, кто знает, но Цингэ благодарен. Ту мерзость, которую у себя раньше хранил Шень, даже заядлый, провонявший плесенью алкаш пить не возьмётся, только если на смертном одре — и то не факт. На кой человек, не пьющий вовсе, хранил у себя откровенно блевотно-отвратное вино — решительно непонятно, но кто Лю Цингэ такой, чтобы осуждать?       Ну, как минимум, человек этого жужева хлебнувший.       Шень Цинцю, видимо, и сам не знал насколько пойло это премерзкое, хранил на «особые случаи», чтобы посидеть, посмотреть на виды, открывающиеся с горного хребта Тяньгун, а потом выбросить куда-то чарку, возможно, надеясь что она приземлится кому-то на голову. Шансы невелики, но тараканам плевать, надежда умирает последней. Сразу после очередной разбитой чарки умирает. — Слушай, Цингэ… — шёпотом начал Цинцю, покачивая ёмкостью и практически проливая содержимое, — Если бы у тебя была возможность читать мысли одного человека, допустим на день, кого бы ты выбрал? — он наклонился ближе, кожу ласково обдало тёплым дыханием, а низ живота скрутило.       Интересно, почему это пьёт Лю Цингэ, а нелепые вопросы задаёт Шень Цинцю? — Что тебе в голову ударило?.. — М-м-м… — учёный уткнулся переносицей куда-то в шею воина, будто гулкий пульс прощупывая, — У женщин, собирающих сотни слухов и не просвещённых в заклинательстве, порой возникают странные идеи. Понятия не имею, откуда оно пошло, но стало интересно. Так что? — краем глаза Цингэ видел, насколько внимательно за ним наблюдают нефритовые очи.       … Вот вроде серьёзные вещи там в своих ивовых беседках выясняет, а вроде сборище подружек какое-то. Подружек с потенциально колоссальным количеством компромата, способным чуть-ли не всю Поднебесную перевернуть, но всё же.       А вот с ответом на откровенно провокационный вопрос пришлось притормозить и задуматься. Думал он не долго. — Чжанмэн-шисюн. — максимально невозмутимо выдал воин.       Шень Цинцю приподнял голову и глянул с лёгким удивлением. Но к себе ближе притянул, обхватив рукой за плечи. — Почему? — в тихом голосе сквозило привычным любопытством. — Ну не тебе же в голову лезть. — резонно ответил Цингэ, — Чжанмэн-шисюн в лучшем случае ничего не узнает, а в худшем просто поворчит.       В самом деле, подобное нарушение личного пространства главы пика учёных для воина куда более чревато последствиями, в виде человека с кинжалом в собственной постели. Ну, шутки шутками, зато Юэ Цинъюань правда с меньшей вероятностью захочет кровопролития, если к нему в голову залезут. К тому же, это даст безопасный шанс узнать соль его конфликта со своим замом. Со временем стало интереснее, при изначальном нежелании лезть во всё это, да и Шень Цинцю это явно сильно гложет, хоть тот и молчит по-партизански.       И какого, спрашивается, гуя он вообще так серьезно об этом задумывается?       Цинцю же дрогнул в характерном смехе, кажется, более чем довольный ответом и крепче сжал воинское плечо. Под белой тканью начали расплываться мелкие красные пятна, так что руку учёный мгновенно разжал глядя на красноту под ногтями.       О да, а Лю Цингэ и забыть успел. Хорошее вино, уровень совершенствования и приятная компания позволили забыть о существовании некоторых… неприятностей, тем более, что само по себе возбуждение сильно попустило. Травмирование кожного покрова ногтями через ткань — хорошее напоминание, которого несчастный учёный, кажется, вообще не ожидал, ибо отшатнулся в изумлении, капитулирующе поднимая руки.       Духовное вино немного улучшило положение, расслабляя меридианы и ослабляя действие афродизиака, но устаканить ситуацию не способно, как минимум потому что насыщенного энергией напитка вне личного заказа на Цзуйсяне в ближайших городах не купить.       Что могло бы помочь? Правильно — парное совершенствование, которое, по факту, представляет собой сексуальную панацею, но Шень Цинцю, змеюка подколодная, о том, кажется, и не подумал. Потный, мерзкий Лю Цингэ сдержал страдальческий вздох.       Учёный подлил вина и, подождав пока воин сделает глоток, взял свободную руку в свою и не сильно ущипнул. — Этого… я в записях не видел. Неужто мутация? Интересно, это надолго?       А как Лю Цингэ интересно! — Впрочем, ци, вероятно, решит проблему. Но ты же сейчас почти пуст?.. — вопрос исключительно риторический, ибо Цинцю, судя по вспышке ци, сам проверил состояние духовных вен, да и изначально это понимал, — Угрозы для жизни и правда нет, но надо бы тебя на пик Цяньцао… — Нет нужды! — Цингэ чуть не поперхнулся, перебивая страшное предложение. — Уже ночь, к чему беспокоить несчастных лекарей?       У него есть пункт по поводу нежелания являться на Цяньцао как можно дольше. Положение не критическое, к чему лишний раз тревожить и раздражать Му Цинфана?       Цингэ, чуть смущённый своей вспышкой, опрокинул чарку вина в горло. По подбородку скатилась неловко пролитая капля, неуклонно стремясь за распахнутый ворот, но до ключиц она докатиться не успела. Цинцю неожиданно прижался языком к коже, проведя по мокрому сладковатому следу, остановился у края губ и столь же неожиданно отпрянул, отчего-то отводя глаза. Какого, спрашивается, демона?       К счастью, когда Цингэ наклонился, втягивая учёного в поцелуй, тот не отстранился, лишь поморщил нос, от явственного вкуса алкоголя на языке. Лю Цингэ почувствовал искреннее облегчение. Не то чтобы он переживал, что чувства учёного остыли, а подарками в виде рукотворных статуэток он просто пытается окупиться, но ведь не может остыть то, чего нет. Нет, но имеет смысл бояться потери интереса, ведь, если задуматься, их быт особо не изменился, они привнесли не так уж много нового, лишь одиночество отступило, просто свободное время чаще тратят друг на друга и что если Цингэ станет скучнее, чем старый быт Шень Цинцю, и всё сведётся к чисто функциональным отношениям или вообще их потере? Сложно представить отсутствие их простых диалогов и сожительства, да и кто вообще дарит уточек мандаринок как откуп? Но никто не знает, что в голове у лорда Цинцзин. Лю Цингэ может на него положиться, учёный стал для него не только любовником, но и надёжным другом, но если бы — просто в теории — Шень захотел бы всё это прекратить, то что его остановит? Он никогда не произносил слов любви, а просто друзьями можно оставаться на расстоянии, это даже более логично, чёрт возьми, но воин не хочет, всем сердцем не хочет, терять в близости. Возможно, он в целом слишком отвык от чувства одиночества, на охоте и миссиях о таком вообще не думаешь, а дома теперь кто-то ждёт и это чувство гораздо лучше, чем Цингэ мог предположить.       Лорд Цинцзин, казалось, не был до конца уверен, что делать, но и поползновениям противиться не намерен. Лю Цингэ оставил пустую чарку на тумбе рядом со смотрящим в другую сторону тигром и перекинул ногу, седлая бёдра Цинцю. От, возможно, резковатого движения нетронутый напиток Шеня пролился за край сосуда, пачкая безупречно чистую руку. В острых чертах пролегло раздражение, несколько рассеявшееся, когда лорд Байджань прижался языком к изящному запястью, собирая вино, сладко-горькое на солоноватой коже. Цингэ опрокинул в себя остатки вина и отставил уже пустую чарку к своей.       Шень Цинцю провёл пальцем под глазом ненадолго задержавшись на родинке, нежно провел подушечками до виска, выглядя до ужаса задумчивым, а в полуприкрытых прохладно-зелёных очах искрами мелькало что-то вроде тревоги. Глаза в глаза он так и не заглянул. И вот это было правда очень странно — у Шень Цинцю нет привычки прятать взгляд, он всегда смотрит прямо и открыто (в выражении обычно либо снисходительном, либо презрительным), даже когда нижнюю часть лица прикрывает веер, скрывающий прочие выражения эмоции, на и без того бесстрастном лице.       Хорошо, проблемы тела Лю Цингэ уходят на второй план (снова), у учёного тут, возможно, мозг переклинило. Лорд Байджань не думает, что тот пытается что-то скрыть, Цинцю из тех кто смотрит прямо, даже когда меняет местами чёрное и белое, зачастую имеет обыкновение прятать всё на самых видных местах, где искать и не подумают, а ещё чаще — вовсе не врать, а извращать правду, либо преподносить её так, что никто не верит или попросту недоговаривать. Излюбленный принцип: лучшая ложь — это истина.       Лю Цингэ и сам склонен относиться с недоверием к чужой правде, порой в корне отличной от его собственных взглядов, но живя бок о бок с Шень Цинцю, вот уже не первый год, пришлось привыкать видеть больше, чем позволяют глаза и слышать больше, чем позволяют уши.       Головой думать, короче.       И вот сейчас нерадивая башка подсказывала, что у Цинцю на уме что-то такое, что не позволяет ему самому определиться — ему весело или всё-таки грустно, оттого и столь тревожен. Хотя это скорее интуиция, чем действительно успешный мыслительный процесс, учитывающий сотни переменных, но и этого достаточно.       Но если само состояние он понимал, то вот источник определить не мог, это явно как-то связано с несколько изменившимся в последнее время поведением, но здесь цепочка и обрывалась. Самый простой и типичный для Лю Цингэ способ — спросить напрямую. Если заденет за живое — поссорятся, потом примирятся, в первый раз что ли? Если смотреть с какой-то стороны, жизнь его вообще не учит. — Тебя что-то тревожит?       Учёный дёрнул бровью, по лицу понятно, что хотел как-нибудь съязвить. Сдержался. — Ничего особенного. — после долгих, не видимых глазу, но явно существующих, терзаний, проскрипел Шень Цинцю. На чёткие «да» и «нет» он не расщедрился, этот мужчина в своём репертуаре.       Цингэ нахмурился, взяв чужое лицо в руки и слегка сжимая щёки, из-за чего острые, как обоюдоострый меч, черты будто смягчились. Возможно, из-за в целом весьма нелепого положения.       Лорд Байджань поджал губы, глядя на лицо явно выражающее немой вопрос: «а какого, собственно, гуя?..» и пытался понять степень серьёзности конкретно этого «ничего особенного».       Игра в «угадайку» много не принесла.       Воин сильнее раздвинул колени, пытаясь устроиться поудобнее, но ёрзаньем сделал хуже себе же — всю область у низа живота и поясницы как будто спазм охватил, а органы в узелок позавязывало. Вот любят же неудобные вещи проявлять себя в самый неудобный момент. Тело накренилось, пришлось вцепиться в чужие плечи, чтобы не завалиться на бок.       Цинцю на мгновение замер, явно обеспокоенный. Цингэ втянул воздух через сомкнутые зубы и, по факту, лёг на учёного. Плотный контакт тела к телу словно дарил облегчение, хоть это и было, вероятно, просто обманом сознания.       Впрочем, идей для продолжения диалога никак не возникало, в горле словно ком встал. В том, чтобы пройти «путь в тысячу шагов» были и другие преимущества. Хорошо, помимо того, что он действительно хочет человека под собой, Шень Цинцю обычно куда более открыт в моменты интима и после. Цингэ никогда не пользуется этим намеренно, но всё равно приятно, что ему достаточно доверяют, чтобы регулярно приоткрывать створки раковины вокруг сердца.       Учёный понимает без слов — привык, ибо воин словами сыпать не любит и не умеет. Пусть порой очень хочется. — Знаешь, я мог бы просто передать тебе ци. — как будто микро-озарение поведал Шень. — Ты издеваешься?! — Лю Цингэ возмущённо дёрнулся, сжал чужие плечи, отчего, словно от боли, дёрнулся уже Цинцю.       Лорд Байджань уже начал мысленно придумывать как загладить вину, ведь лорду Цинцзин правда больно, а он ведь силы в движение вообще не вкладывал (да и не смог бы, в таком-то состоянии), да и Шень одну из рук, кажется, почти не тревожит, Цингэ и не заметил!       Вот только закончить цепочку мыслей он не успел, Шень Цинцю сказал, как с обрыва ухнул: — Извини. — прозвучало как ушат ледяной воды на голову. Так.

Стоп.

Вот теперь Лю Цингэ паникует.

      Чтобы Шень Цинцю извинился? Нонсенс. На самом деле… Ну, никто из них не извиняется толком. Если задуматься, Цингэ не помнит ни единого извинения. Может и было, но… Никогда это не произносилось с такой глубиной помысла.       Всё нутро похолодело, в не самом трезвом сейчас уме вспыхивали не самые весёлые домыслы о том, за что он извиняется. Воин не помнит со стороны учёного каких-то провинностей за последнее время, только если что-то произошло за спиной, но звучит сомнительно, хоть раньше именно в такую версию и поверилось бы сильнее всего. Учёный скорее высказал бы всё в лицо, в самой резкой из возможных манер, но никак не скрыл что-то, что потенциально даже окольно может навредить. А иначе зачем извиняться? Его тут из бамбуковой хижины выставить собираются или как?! — «Вдох-выдох, Цингэ, не просто так шифу вбивал в тебя самоконтроль, а Шень-шисюн правило не делать поспешных выводов», — мысленно успокаивал себя Лю Цингэ. — За что. Ты извиняешься? — прерывисто спросил он вслух, игнорируя нервозность. — Как будто не за что?! — Шень Цинцю, вопреки своему обыкновению, практически повысил голос, чуть ли не панически вцепился в ткань на уровне лопаток почти до треска.       Возможно, когда-нибудь Лю Цингэ стоит почитать трактаты Чань Буддизма и познать их философию, которая, как говорят (он не уверен в правдивости), позволяет преисполниться и отстраниться от мирских забот.       Но в ближайшее время познание тонкостей монашеских воззрений не представляется возможным, если вообще когда-то представится, особенно после того как он несколько раз устраивал переполох на пике Кусин. А потому имеем дело с тем, что есть — его головой, прямо сейчас осознающей в человеческих отношениях не многим больше, чем речные гули.       Вероятно, извиняться есть за что. Вспоминая их общее недружелюбное прошлое — так точно. Было сказано много колких слов, было развязано много бессмысленных драк. Вот только Лю Цингэ — благослови небо его бедовою голову и наивность, какое-то позволявшую жить без особых забот и прокляни её же — искренне считал, что это вопрос закрытый, потому вообще о том не вспоминал лишний раз и мог жить почти спокойно.       Как оказалось — зря.       Вот только у Лю Цингэ повинностей по итогу не меньше, если не больше. А извиняться он ненавидит ничуть не меньше, чем учёный. А тот, видимо, долго всё это мусолил, незнамо почему. Он мог бы никого этим не мучить, но решил — надо, по каким-то своим странным соображениям, пусть никто этого и не просил. Лорд Байджань не уверен, стоит ему восхититься или ужаснуться. Тема неприятная для обоих.       Но сильнее всего досадовал момент, когда он решил всё это развернуть. Возможно, понимал, что сейчас Цингэ даже в малейшей степени слукавить не сможет, как будто он вообще собирался.       А возможно, ему правда попросту проще обсуждать вообще любые щепетильные темы в более развязной обстановке, а Лю Цингэ сейчас вовсе не совсем в себе. Это давно было заметно, просто… не настолько явно. — Я… — голос обрывается на полуслове. Нужно сказать хоть что-то, но если на войну хватает сил всегда, то на простые слова порой и титанических усилий недостаёт.       Он бы хотел сказать. Хоть какой-то ответ. Но в отличии от учёного, явно размышлявшего, у него времени подумать и подготовиться не было — и это совершенно жалкое оправдание, совершенно не подходящее богу войны.       Но Шень Цинцю просто приглаживает волосы, вплетает пальцы, окончательно распуская хвост и аккуратно тянет, на что и остаётся только томно вздохнуть, откинув голову на чужую ладонь. Учёный явно успел прийти в себя, пока Цингэ пытался выдавить хоть какие-то слова. — Можешь ничего не говорить. — спокойно отпускает Цинцю, поглаживая шею у линии роста волос, отчего мурашки бегают табунами.       Он дышит особенно тихо, совсем неприметно, можно было бы подумать, что Шень Цинцю мраморное изваяние или стылый мертвец, если бы не живое тепло тела под собой. Он словно вновь погрузился в дебри мыслей и Цингэ не смеет перебить.       Тянет на себя, пока не оказывается близко-близко, но глаз ещё какое-то время не поднимает, так что стоит нефритовым очам заглянуть в собственные, как воин практически обжигается о интенсивность взгляда. — Люблю тебя. — он говорит тихо, на грани слышимости, в самые уста, но словно в бездну шагает.              Лю Цингэ чувствует как задыхается от давления где-то в груди и заполошно бьющегося сердца. Это было похоже на страх, но слишком тесно переплеталось горящим искрами восторгом.       Если бы Лю Цингэ скончался на месте, то исход был бы вовсе не удивителен; вот только отравлен он не настолько сильно а Шень Цинцю, наверное, убийства не планирует — не Цингэ, по крайней мере — несмотря на то, что признание он произнёс как сокровеннейшую тайну. Для него, вероятно, так и есть и это самое большее, что мог предложить учёный.       Не важно как и когда, не важно как сегодняшняя цепочка диалога привела к этому, ибо Лю Цингэ не помнит, когда последний раз был так взволнован, будто вот-вот взорвётся, разлетевшись кровавой пылью, подобно газовому пылевику, стоит того коснуться.       Кажется, Цингэ влюбился. Снова.       Сам он часто говорил о любви, возможно, чтобы напомнить Цинцю, возможно, чтобы самому не забывать. И никогда не слышал слов взаимности.       Он часто слышал слова восхищения и любви, от женщин и мужчин, в лицо — почти никогда, естественно. Зачастую просто разговоры в радиусе слышимости, так, чтобы точно заметил, и бессмысленная надежда на ответ. Но почти никогда это не было тайной (пока, пожалуй, слухи о лордах Цинцзин и Байджань не распространились, а они и не скрывали, равно как и не кричали, уж не те возраст и статус для ужимок, Шень Цинцю так вообще виду не подавал, это Лю Цингэ иногда позволяет себе физические проявления близости, очень редко действительно что-то говорящие, но человеческая фантазия весьма активна; зато вожделеющие и влюблённые взгляды и речи пропали с поля зрения, просто потому как второго по статусу лорда достаточно боятся, вот и осторожничают).       Шень Цинцю говорит так, словно поделился тем, что нельзя знать никому, даже ему самому. Но знает и даже делится.       На языке крутилась тысяча слов, но вместо неё прижался губами к чужим в поверхностном поцелуе, сминая уста, как будто так он смог бы физически ощутить два произнесённых слова, без звука вторил им.       Лишь бы всё не оказалось бредом, обманом воспалённого разума! Какой-то побочкой сладкой демонической отравы, предназначенной разбить сердце воина.       Но Шень Цинцю вполне реально и весомо широким мазком лизнул по губам, провёл ладонями по бокам, ощутимо заземляя почти потерянного для материального мира лорда Байджань.       Лю Цингэ вплёл пальцы в иссиня-чёрные волосы, от которых пахло айвовыми благовониями — не столько бордельными, ибо от них он быстро избавлялся, сколько его собственными, совсем ядрёными при горении, умело перекрывающими прочие кровавые запахи — испортил чужую идеальную причёску и, углубляя поцелуй, совершенно об этом не жалел.       Цинцю через ткань пересчитывал пальцами позвонки, порой надавливая в нужных местах и под умелыми руками мышцы то приятно напрягались, то расслаблялись. Одежду отчаянно хотелось стянуть, она неудобно липла и откровенно мешала чувствовать то, что хотелось ощутить кожей. — Раздень меня. — почти требование, каприз, произнесённый чуть хриплым шёпотом. — У тебя сейчас кожа травмируется от любого неловкого движения. — с проступившей на лице хмурой тенью, Шень Цинцю чуть ли не нотацию начал зачитывать, — Одежда хоть что-то во избежание да сделает.       Лорд Байджань выразительно выгнул бровь на партнёра на тропе совершенствования. Как будто на этом ложе ранее не проливалось крови, в самом деле. Звучит, пожалуй, кровожадно, но на деле ничего особенного. Они заклинатели, им раны, обычно, нипочём, а в постели могут и вовсе привнести порой недостающей остроты ощущений. Боль привлекательна, это просто один из способов напомнить о том, что он живой человек — человек, живущий яркой жизнью, ко всему прочему. И всякий бой с Шень Цинцю — яркий опыт, не важно, спарринг это или битва на цветочном поле, именно поэтому они так по особенному ценны не только на материальном уровне, но и на каком-то внутреннем. Это не всегда сопровождается чем-то сладко болезненным в процессе, но всегда разливается чем-то тягучим, той ноющей усталостью, будто после хорошей драки, по особенному приятной, вызывающей желание вновь её пережить.       Так что вполне естественно, что на угрозу лёгкого кровопролития ему плевать. И Цинцю тоже было бы не волновало, если бы не недостаток ци, но этот момент он сам может перекрыть, если захочет. Просто так вышло, что Лю Цингэ доверяет Шень Цинцю больше, чем, пожалуй, сам учёный.       И да, возможно, они на самом деле немного кровожадны, но это нормально, не фарфоровые. Воин так думает, а противоположных, волнующих его мнений, в этой комнате не наблюдается.       Шень Цинцю явно читает по глазам, а потому сомнениями более не терзается, пускает руки под воротник и начиная плавно стягивать белое ханьфу. Попутно нажимает на плечи, ведёт широко раскрытой ладонью по рукам до локтей. Обнажаемое тело обдает прохладным воздухом, морозящим влажный от пота торс, заставляя вздрогнуть.       Узкая кисть легла на грудь, широко гладит, задевая твёрдые лотосовые коробочки, почти нежно щипается, заставляя срываться дрожащие стоны. Проводит ногтём где-то под ключицей, нажимая будто на пробу, оставляя покалывающий порез. Кожа расходится легко, почти как под скальпелем, просто притупившимся.       Чужие тонкие губы с лёгкостью креповой вуали прильнули к ране, по порезу прошёлся язык, кончиком раздвигая края плоти, собирая сукровицу и капиллярную кровь.       Лю Цингэ громко сглатывает, чувствуя нарастающий внутри жар, которому даже внешняя прохлада не помеха. Цинцю планомерно стягивает одежду, оставляя ещё пару, может, случайных, а может и нет, поверхностных порезов. Парадоксально, но запахи бамбука, чернил, благовоний и крови по ощущениям дурманят разум в разы лучше пресловутого афродизиака, заставляя сердце учащённо биться, изнывать ожидания и жажды. А может, проблема скорее в самом воине, кто знает.       Одежда снималась медленно, Лю Цингэ раздевал учёного столь же неспешно. От ключицы до плеча и впрямь красовалась полоса уже запёкшейся крови, коркой покрывающей глубокую рану. Кожа по краям болезненно покраснела от того как воин ранее схватился аккурат за травмированный участок. Он чувствовал вину, а с другой стороны — они квиты. И не сказать, что лорда Цинцзин сильно волнует положение. Возможно, воздушно-капельным передаются не только некоторые болячки, но и отношение к травмам. Ну или это у них так совпало.       Лорд Байджань поддался соблазну прижаться губами к неровной поверхности. Кожа рядом с раной горячее, а с настолько близкого расстояния кажется, словно он может ощутить как тёплая ци помогает исцелению. Или она, всё же, прохладная как мази с Цяньцао? Лю Цингэ так до конца и не понял. Сгустившаяся под кожей у разрыва ци словно мелкими иглами покалывала уста, ощущаясь лёгким онемением.       Воин провёл вдоль пореза языком, чувствуя солоноватый привкус и странную текстуру. Будь Шень Цинцю простым смертным, остался бы видимый рубец, но тот сидел совершенно спокойный, не выказывая и крупиц дискомфорта, лишь тихо вздохнув.       Чужие пальцы перебирали распущенные волосы и водили по коже головы в подобии массажа. Цингэ прикрыл глаза, позволяя себе чётче ощутить ласковое касание, нежное чувство живущее где-то в глубине грудной клетки.       Сползает последний слой, одежда остаётся где-то у края кровати одной, общей кучей бело-зелёного шёлка, но Лю Цингэ её уже не видит, всё внимание захватывает человек напротив, спокойно — любовно — смотрящий сверху вниз, взглядом приковывающий тело воина к постели, сердце — к чему-то на дне глаз.       Цингэ выпил совсем немного, но чувствует что-то совершенно пьянящее, никак с вином не связанное.       Шень Цинцю проводит ладонью вверх от колена, сжимает, давит ногтем на внутреннюю сторону бедра. Кожа расходится с лёгкостью спелого персика, хлещущего жизнью подобно плодам садов Сиванму. Мужчина ведёт дорожку из поцелуев, едва касаясь лепестками губ, оставляя на коже щекочущее чувство, доходит до рукотворного пореза и с видом чуть ли не благонравным и честным собирает багровые капли, будто это и вправду животворящий сок из персиков древа бессмертия. Чувствительное тело прошибает дрожь, в животе тяжело вяжется возбуждение, оно вплетается в целый клубок эмоций, змеями вьющихся, а сердце, спрятанное за клеткой рёбер, словно крылья обрело. Уж вряд-ли про Лю Цингэ можно сказать сейчас, будто он до конца понимает, что происходит, вот только восприятие как никогда остро, каждый миг обещает запомниться надолго. — И всё-таки, — учёный говорил чуть ли не с придыханием, — человек, столь похожий на произведение искусства, не мог родиться в этом бренном мире, Цингэ. — глубокий голос стелился тяжёлым шёлком по воздуху в непроницаемо безветренном пространстве хижины.       Воин чувствовал, как лицо беспощадно багровеет, стоит смыслу чужих слов дойти до ушей. Комплименты от Шень Цинцю, конечно, всегда красочны, иногда странные, и в какой-то момент учёного перестали одолевать смущение и стыд таких слов, но для Лю Цингэ каждый раз слышать что-то такое из чужих уст было странно и почти волнительно. Цинцю говорил проникновенно, продираясь под самую кожу, буквально заставляя всем существом верить в свои слова в самых разных их формах, где лорд Байджань похож на — о небеса — произведение искусства, в покое беседок на вершинах, в крови поверженных врагов, в постели. Воин этого не понимал, но отрицать лестность этого не мог. Однажды Цингэ услышал что-то такое после серии спаррингов, затяжных, они весь день уделили друг другу на плацу, тело одолевала приятная усталость, каждая мышца ныла, дыхание сбивалось, а слова Цинцю вовсе заставили колени задрожать и подкоситься. Нет, они не предались страсти на свежем воздухе в публичном месте. Та площадка для тренировок принадлежала лично лорду Цинцзин — место строго уединённое.       Цинцю удивительно легко управляется с повреждённой рукой, кажется, совершенно не обеспокоенный перспективой открыть кровотечение. Хотя, глядя на его увлечённость процессом вырисовывания красный и розовых следов на тонкой, фарфоровой коже, удивляться перестаёшь. На бёдрах цветут укусы, мелкие синяки и царапины, завораживающе колкими иероглифами из-под кисти появляющимися.       Цингэ стонет, гнёт позвонок, хватается, до чего руки дотягивается, зажмуривается до цветных пятен под веками, почти забывает как дышать.       Куда деваться? Реальность будто расслаивается на миры звуков, ощущений, чувств, визуальных образов и собирается вновь в целостную картину в местах соприкосновения с другим человеком, почти якорем держащим на грани.       Шень Цинцю не получит от этого никакой практической пользы, только подсобит Цингэ с отравлением. Более того, он, вероятно, лишь навредит себе, с покинувшей тело ци снизиться скорость заживления собственной раны и болеутоляющий эффект. Лю Цингэ просто не успевает почувствовать вину, мысль в поддернутом дымкой разуме глушится собственным стоном (возможно, афродизиак таки возымел эффект на мозги, а может, это всё-таки вино).       Цинцю приподнимается, вжимая колено в самые сокровенные места, срывая с уст, к вящему смущению воина, звук на грани скулежа. Глаза заклинателя позволяют даже полумраке светлой ночи чётко разглядеть острые, как обоюдоострый клинок, черты, по особенному завораживающие в тенях и лунных отблесках, попадающих в открытое окно. Лицо Шень Цинцю выглядит слегка — или не слегка — агрессивно просто по факту своего существования, это сглаживается манерой поведения, отстранённой и почти манерной, и своеобразным укрытием в виде веера (который, вообще-то, скорее орудие убийства не хуже Сюя, а не аксессуар, но всем об этом знать не обязательно), позволяя казаться скорее высокомерным, а не откровенно свирепым. Пожелание «сделать лицо попроще» в его случае просто не работает, ибо даже в расслабленном положении внутренний конец бровей расположен низко и глаза красного феникса ситуацию не упрощают. «Сучье лицо», — как однажды шёпотом выразилась Цинци ещё во времена ученичества, глядя на Цинцю с просто расслабленным выражением, а Цингэ не знал, удивляться лексике шицзе или довольно чёткому попаданию. Нынешний Цингэ скорее отвесил бы себе и боевой сестре смачных подзатыльников, ибо, во-первых, оскорбление старших боевых братьев грубо и чревато всепожирающим чувством стыда в будущем, а во-вторых, ему сейчас сложно представить кого-то красивее, хоть возраст и сделал Цинцю ещё острее, не тогда, когда расслабленные брови, полуприкрытые глаза, тонкие губы и мимика в целом говорят о доверии и покое, а где-то в зелёных пучинах горит что-то обжигающе страстное.       Учёный медленно приближал лицо, точно надвигающийся на замершую жертву хищник. Но Цингэ чуть более прост и прямолинеен, чем поэты и прозаики, и жертвой себя не чувствует, замирает в предвкушении, а не в страхе. На пухлые губы ложатся чужие уста, сначала почти невинно прижимаясь, лишь спустя несколько долгих мгновений поцелуй углубляется. Цинцю хозяйничает, проглатывая каждый вздох и полустон, сплетает языки, прикусывает нижнюю губу, ненароком пуская кровь и вызывая протяжный стон.       Шень Цинцю заваливается на бок, тянет за собой, укладывая напротив, Лю Цингэ обнимает чужую шею, жмётся ближе, чувствуя как пачкается в чём-то липком. Рана дала о себе знать, очевидно, недовольная пренебрежительным отношением. Кровотечение не открылось, но мелкие капли лимфы с кровью намекали на пожелание тела сбавить нагрузки на плечо, покуда слой свернувшейся крови не треснул. И вырывая Цингэ из ласковой неги. — Почему… — воин ненадолго оторвался от поцелуя, спрашивает сквозь тяжёлое дыхание, — ты не перевязал рану? — Неудобно было. — вкрадчиво пояснил Шень, — озаботимся этим позже. И разве тебе не нравились мои раны?       Лю Цингэ нахмурился на очевидно ехидный комментарий. Цинцю хмыкнул. Злопамятность демонического уровня. — Не дуйся так. — Я не дуюсь. И к твоим ранам равнодушен. — Пока они не смертельны, конечно. Вот тогда стоит поволноваться.       А вот перевязкой правда можно и позже, по крайней мере, в способности Шень Цинцю предотвратить последствия сомневаться не приходилось.       Цингэ плотнее сжал объятия и закинул ногу на чужое тело, в поиске возможности стать ещё хоть чуть-чуть ближе в этом переплетении тел. Лю Цингэ при всём желании не нашёл бы в себе сил отпустить — благо, что не надо.       Казалось, так пахнет жизнь, в самом своём простом и низменном смысле: кровью, потом, возбуждением, терпкими благовониями, почти смертью. Как странно в такой обстановке было чувствовать трепет в груди, порождённый чувством почти возвышенным и мягким. Счастье чужого признания узелком развязывается где-то на уровне между Чжун и Ся даньтянем, приближая что-то вроде катарсиса.       Длинные пальцы гуляют вверх вниз по позвонку, давят на поясницу, заставляя мурашки бегать по телу, прихватывают тонкую кожу, позволяя красным цветам распускаться на поверхности, скользят ниже, пока чужие губы ловят рваный вздох. Шень Цинцю не торопится с подготовкой, погружая словно вырезанную из белого нефрита фалангу за фалангой глубже за южные врата, пусть они уже оба горят от влечения. А змей с пика Цинцзин будто и ждёт, что они сгорят — сгорят и возродятся, пусть это и не людской удел, как-то пламя в его глазах. Не то чтобы Бог Войны Байджань против.       Непреклонное время как будто подыгрывает, замедляясь как насекомое, упавшее в почти приторную патоку. — В сердце расцветает жизнестойкая мэйхуа; во власти лунной ночи, посаженная душой чужою; холодами трепетно расцветшая; тёплыми дождями взращенная… — прошептал в самые уста Цинцю, оторвавшись на миг, и слегка нахмурился, — А этот Шень всё так же не может в импровизацию. — ещё тише, но оттого не менее резко, прозвучали недовольные собой слова.       Лю Цингэ не понимает как учёный вообще что-то сообразил, но запомнил. Воин далёк от тонкого понимания лирических прелестей, а потому наспех собранные в сердечном порыве строки просто грели своей порывистой искренностью — придраться не к чему, ну и просто не хочется, да и воин — не поэт, чтобы распыляться на критику, тем более когда внутри всё горит и хочется рыдать. Так что Цингэ просто накрыл чужие губы своими, не задавая вопросов.       Глаза наполняет влага, всё внутри трепетно сжимается, томление на грани невыносимого, Цинцю как чувствует это, раздвигает границы — во всех смыслах — тянет до последнего, воин чуть дождём не излился от одних только плавных движений изящных пальцев; ногтей расцарапавших-таки мягкую плоть где-то у хризантемы, отдающей слабым жжением. Но дойти до грани не дали, легко выскользнув с заднего сада, как бы Цингэ не сжимался в поисках большего соприкосновения и нежелании отпускать, он то ли всхлипнул, то ли простонал, сам не разобрал. Утонченная как яшма кисть руки щекочуще провела по бедру, смазывая алые краски на белом полотне тела, остановившись под коленом, подтягивая выше, притягивая ещё ближе к поджарому телу учёного, хотя Лю Цингэ не думал что это возможно.       Нефрит чужих глаз лихорадочно блестит, словно от не пролитых слёз — слишком нежно как для возбуждения, слишком ярко для печали.       Слияние тел отчаянно ярко ощущалось чувствительным телом, хотелось дёрнуть бёдрами навстречу, но положение не предрасполагало к резким и активным движениям. Чужая ладонь легла на ягодицу, крепко сжимая, заставляя глухо застонать в плавный изгиб чужой шеи. Тягучее проникновение стало-таки толчком к концу, с губ сорвался громкий звук, которому вторил чужой тихий, отдающиеся вибрацией в груди стон, дыхание сбилось, из глаз хлынуло; можно было бы поразиться собственной несдержанности, но оказалось откровенно плевать, он так или иначе всегда отличался импульсивностью.       Это было похоже на поток, собственные меридианы наполняла чужая ци, окончательно подчеркнувшая чувство наполненности, Лю Цингэ цеплялся за тело в руках, на котором, вероятно, тоже останется какое-то количество красных полос после такой отчаянной хватки. Цингэ почти забыл как дышать самостоятельно, деля воздух с партнёром на тропе совершенствования, всецело отдавая себя в чужие руки, просто забывая на эту ночь, что нужно себя хоть как-то, хоть что-то контролировать, позволяя сделать это кому-то другому, просто получая удовольствие и надеясь даровать не меньше.       Шень Цинцю сцеловывал слёзы с ресниц, кажется, шептал что-то, одними губами — слов слышно не было, лишь тихие вздохи — вероятно большее, чего можно было добиться от этого человека и казалось, словно этого уже много.       Тело сотрясала мелкая дрожь, ресницы слипались от влаги, волосы липли к щекам, с горла вылетали непристойные звуки и не более пристойные доносились от места слияния тел, где янское жало из раза в раз, с плавностью карпа, рассекающего водную гладь, пронзало пульсирующий «цветок», подходило как меч ножнам.       Казалось, будто всего слишком много и слишком мало одновременно, слишком медленно и быстро.       Миг, когда дух вздымается до небес, ознаменовался точным, слегка резким, движением нефритового стебля, ударившего аккурат по потайной жемчужине и поразительно громким стоном. У Лю Цингэ всё внутри сжалось, сладостно содрогалось, он чувствовал себя полным, во всех смыслах, содрогаясь от… всего, если честно. — Я люблю тебя. — голос слегка охрип, как оно обычно бывает, от столь активного использования, особенно учитывая, что в обычное время Цингэ говорит немного, проблема привычная и понятная, в отличии от накативших эмоций, слишком быстро и резко единовременно выплеснутых, вместе со слезами, так и не остановившимися. Возможно, к чрезмерной откровенности на ложе склонен даже не только Цинцю, но и редко находящий слова воин, — Даже небо не знает насколько.       Цингэ показалось, что чужие глаза смягчились в уголках, выказывая глубокое удовлетворение.       Шень Цинцю просунул руку под талию, подогнул ногу и одним движением повернул их, так и не покинув рыхлые от активного воздействия медные врата, срывая вздох, перетекающий в беспомощный стон, сам ложась на спину, руками, лежащими на талии, помогая удержаться на дрожащих после оргазма конечностях. Кожа под чужими ладонями горела, почти настолько же сильно как от взгляда. — Позволишь сливе расцвести ещё раз? Если ещё не устал от меня. — от одних слов тело обдало чарующим жаром новой волны возбуждения. Вопрос можно было не задавать вовсе.       Цингэ чувствовал, что может хоть сутки продолжать и намерен доказать это.       От Шень Цинцю просто невозможно устать, даже когда всё тело болит от приятной усталости, а голова гудит после перебранки.       У Лю Цингэ есть все шансы надеяться, что вся эта переливчатая песня продлится остаток отведённой им бессмертной жизни.