Можно я с тобой?

паша облизывается, откинувшись на спинку стула. — ну, поймал. дальше что? мы все равно скоро исчезнем. снова. они возвращались в прошлое слишком много раз. в какой момент что-то изменилось? в какой момент все пошло не по плану? они вернулись раз. вернулись два. поразительное влияние на него оказывает умоляющий взгляд ани, буквально кричащий мольбой все исправить. паша соглашается снова и снова, а остальные с ним не спорят. им эти лишние ссоры и перепалки, которые закончатся очевидно, не нужны совсем. они давно лидерство паши признали, чтобы воевать с ним за право принимать решения. леха, правда, пытался — до первого знакомства челюсти с кулаком паши — а им есть, что терять? их жизнь уже никогда прежней не станет. так почему бы не попытаться её наладить хотя бы другим? у них такая возможность есть. проблемой стал он. молодой офицер кгб, называвшийся сергеем костенко. невысокий, статный ещё юноша, смотрящий абсолютно не по-юношески. пашу в нём, однако же, зацепили не властный голос и не статус, которого он достиг, судя по всему, к совсем молодым годам — сколько ему лет? 20? 25? явно не больше. паша запомнил этот взгляд — взгляд зелёных глаз, устремленных к нему с неписанной ненавистью — о, он вряд ли оставит их в покое. и, всякий раз возвращаясь в прошлое, паше не везло неизменно натыкаться на него, на сережу костенко. но везло успешно сбегать, сверкая пятками. до сих пор везло. сережа костенко, стоящий спиной к нему, стал явно...умнее за все эти глупые, порой самоотверженные и даже тщетные попытки их остановить. сережей паша призвал его мысленно, ласково почти, обнаружив, что когда офицер злится, у него забавно морщится нос. как после этого можно строго сергеем кликать? — не в этот раз. знаешь, паша, за все те разы, которые ты и твои дружки возвращались сюда, я выучил один единственный, но весьма ценный урок. вы никакие не волшебники. дело то и не в вас вовсе. а в приборе. который уже..несколько часов как должен покоиться на свалке, среди груды прочего металлолома. не в этот раз, паша. не в этот раз. слова сережи разрезают реальность, точно молнии. вариантов множество. он может блейфовать. врать. говорить это, чтобы заставить его, пашу, понервничать. но паша знает, что сережа патологически честный. он даже слова-то такого не знает, как блеф. именно поэтому паша резко вскакивает со стула, судорожно впившись пальцами в столешницу, взглядом намереваясь прожечь дыру в затылке сережи. сережи, который так и не шелохнулся ни разу, заставляя напрягаться и злиться как будто бы еще сильнее. — можешь сломать стол, если тебе полегчает, путешественник во времени. сколько они крови у него попили? вылакали, точно голодные кошки — сергей не считал. за их плечами лежал груз огромной вины, а взвалил её на себя он. офицер кгб, несколько раз едва не лишившийся званий, работы, имени. но умнее делались не только они. обнаружив нарушителей покоя в очередной раз, сергей приказ ломать прибор отдал без сожалений или раздумий. и теперь пожинал плоды, чувствуя, как скребется враг поверженный за спиной, смакуя победу рассматриванием поющих за окном птичек. — ты не понимаешь, что ты натворил. ты сломал наши жизни. у паши закипает кровь. бурлит и переливается в венах, заставляя его вздрогнуть от злости. машины во времени больше нет. значит, они больше никогда не смогут вернуться. а если что-то изменят? если это отразится на них же самих в будущем? любая мелочь. любой неосторожный шаг — о, события последних дней заставили пашу уверовать в гребаный эффект бабочки — могут привести к фатальным последствиям. только теперь эти последствия не предугадать и не предотвратить. а все благодаря сереже. сереже, который, судя по всему, спокоен в абсолюте, и это пашу начинает раздражать ещё сильнее, чем факт их безвыходного положения. — я знаю. так же, как раз за разом вы ломали мою. думаешь, раз я молод, то мной можно манипулировать? да, именно так ты и думаешь. но ты щенок, паша. щенок, который прыгнул на собаку побольше. сережа вдруг оборачивается и взгляда, которым он щедро одаривает, достаточно, чтобы опуститься обратно на стул. и, возможно, в приступе абсурда, но попытаться найти плюсы от происходящего. паша обращает внимание на мелочи. сережины черты лица, несмотря на строгость — хотя и это ему шло — вдруг оказались очень красивыми. пшеничные волосы, яркие зелёные глаза. и веснушки. на солнце, которое падало под правильным углом, это было видно даже издалека. и губы. у офицера кгб ссср были очень мягкие на вид губы. паша, заядлый любитель помять женские телеса без зазрений совести, поймал себя на том, что, наверное, они на вкус будут как химозная клубника тех первых, только появившихся в продаже дешевых леденцов и тот самый злополучный квас. паша, из-за чьего слишком явного внимания к ане все и случилось, в эти секунды думал не о том, что им делать. а о том, как он хочет сережу поцеловать. и не раз и не два поцеловать. а долго, продолжительно, сминая эти самые губы своими. интересно, как сережа пахнет вблизи? — притих. соображаешь, значит, что дальше с вами, идиотами, будет? костенко сокращает расстояние между подоконником и столом, за которым устроился его пленник. пленник. какое громкое слово — он был изменником, скорее. человеком, которому на родину побоку. а костенко, с юных лет прилежный малый, так не мог. октябренок, пионер, комсомолец. верой и правдой служить стране — рядовой страж порядка, в 17 блестяще окончивший академию милиции — в 23 добросовестный офицер кгб. это ведь какой долг. какое пламя в сердце — матушка говорила ему всю жизнь, что он создан, чтобы служить народу. и стране. и умрет на этой работе — костенко никогда не думал, что буквально. и вот она, его лесенка еще выше. один из прутьев прямо сейчас как-то странно смотрит. а потом вдруг встает и костенко вынужден поднять к нему глаза — паша определенно на голову его выше. — и что планируешь с нами дальше делать? паша медленно обходит стол, оценивая обстановку: сережа ниже, чем он. вряд ли на много слабее, но габариты свою роль сыграют. ему достаточно перехватить руки, зафиксировать их, и...что? глаза бегают по помещению — вот диван. воистину времен совка — паша мысленно смеется над своей иронией. а на поясе у сережи висят наручники. кусочки пазла сами по себе складываются в целостную картинку — паша присаживается на краешек стола, голову по-птичьи набок склонив. ему интересно наблюдать. за офицером, который ему в какой-то момент просто взял и приглянулся. ему, любителю женщин — разве так бывает? бывает. потому что иначе паша не засматривался бы на молодого мента — все просто. просто, как белый день. поэтому нужно всего лишь.. ..выждать удобный момент. — наказать за содеянное по достоинству и чести. во благо советского союза. костенко подозрительно косится на вставшего в странной близости к нему пашу. опытное, даже несмотря на юные года, нутро подсказывает, что что-то тут нечисто. что-то не так. но не на столько, чтобы он мог наверняка понять, в чем именно подвох. взгляд зелёных глаз устремляется вбок и вверх — ему стоит быть осторожнее. на крайний случай в шкафчике стола лежат несколько готовых к употреблению шприцов, данных ему валерием степановичем на случай, если вдруг что. может, это если вдруг что настало? на все про все у костенко несколько секунд. на все про все несколько секунд и у паши тоже. крепкая хватка оказывается быстрее. паша оказывается быстрее, и он даже не сразу осознаёт, что произошло. куда-то со звоном бьющихся об пол самообладания, контроля над ситуацией и уверенности пропадают наручники — ему кажется, что пропадают. только что они стояли рядом с рабочим столом и вот он уже какого-то черта сидит у батареи так, что цепь перекинута через чугунную трубу, намертво вставленную в стену — на качество делали, чтоб их. а руки свисают по бокам — дерись не дерись — ничерта не выйдет. какого лешего вообще происходит? — ты с ума сошёл? нападать на сотрудника власти при исполнении. спокойствие. только спокойствие. но, дьявол, как же сложно его сохранять, сидя на полу, с прикованными к батарее руками. костенко хмурится, испытывая жгучее желание зарядить мальчишке в нос. то, безусловно, было бы не по уставу, и, вообще-то, вряд ли кто-то одобрит, если офицер кгб будет драться с преступником, как дворовый пес, но как же хочется. нервно сглотнув, костенко с постепенно немеющими губами смотрит за тем, как подозрительно молчаливый паша осматривает его стол. а когда открывает шкафчики, то сердце и вовсе останавливается. — интересно. это те самые, которые ты применил к лехе? паша улыбается, опустившись на корточки рядом с сережей. и с почти осязаемым удовольствием отмечает, что где-то в глубине этих очаровательных зелёных глаз мелькнул испуг. перед обстоятельствами? забавно. пальцы смыкаются на подбородке, зафиксировав тем самым зрительный контакт. в иных обстоятельствах паша воспользовался бы ситуацией иначе. наверняка познакомил бы лицо офицера со своим кулаком. возможно, не раз, не два и не три. но у них все иначе. кончики пальцев покалывает от предвкушения. паша слышал, как кричал леха. просил этого не делать. сопротивлялся, умолял. будет ли так себя вести сережа? как себя поведет сережа в целом — любопытно. посмотреть на его реакцию дорогого стоит. — в моих полномочиях отправить тебя на расстрел. на твоем месте я бы много раз подумал прежде, чем сделать. сохранять спокойствие все сложнее и сложнее с каждой секундой. напряжение нарастает. костенко смотрит на него из-под призмы осознания — это неизбежно. но вот только...зачем? чего паша этим добиться хочет? собственноручно роет себе могилу? он ведь совсем, совсем не глуп. но даже такой умный офицер, как он, не мог предугадать мотивы. впервые за годы своей блестящей карьеры понять, какую цель преследует преступник, не удавалось до сих пор. даже будучи фактически на волоске от катастрофы. — переместиться назад ты не сможешь. и удерживать меня так долго — тоже. это вскроется. все, что ты можешь сейчас сделать, это остановиться и облегчить себе наказание, тем, что.. монолог речей прерывает пистолет. глаза у сережи так забавно округляются, когда паша пистолет приставляет ко рту, через пару секунд пропихнув в него дуло. — так ты, кажется, поступил с лехой? он рассказывал. а теперь замри, не то зубы повыбиваю. паша не мастак уколов. но как воткнуть шприц в шею и ввести половину содержимого. так с сережей определенно проще. но он нужен в сознании. а не как было с лехой. забавно. паша так много раз возвращался в это сраное прошлое ради того, чтобы в конечном итоге оказаться между ног у ани. но судьба решила распорядиться иначе. в конечном итоге паша вкалывает офицеру кгб гребаный наркотик, преследуя ту же цель. перед глазами постепенно плывет. фокусировка меняется, а по телу расползается приятная дрожь. он становится мягче. и не сразу осознаёт, что пистолет больше не во рту, а паша не рядом. но он все еще прикован к батарее своими же служебными наручниками. сережа моргает, щурится. пытается прийти в себя. но у него ничего не выходит. препарат по венам и крови распространяется стремительно, не оставляя ему никаких шансов. но в голове по-прежнему гудит один единственный вопрос — зачем? для чего паше это было нужно? месть за друга? слишком мелочно, чтобы идти на такие риски. однако рассуждать об этом слишком сложно — сережа роняет голову вниз, чаще дыша. паша ввёл не все, что было в шприце, видимо, желая оставить в сознании. чтобы помнил и понимал. помнил и понимал что? — как самочувствие? издевается. но сережа бессилен перед этими издевками. как и перед тем, чтобы поднять голову. слабость окутала все его тело, вынуждая полагаться лишь на базовые инстинкты. они не откажут. — молчишь. ну ничего. мне и не нужно, чтобы ты много разговаривал. паша садится так близко. садится, а не опускается на корточки. это напрягает. точнее, это должно вызвать напряжение, но его нет. сережа лишь вздыхает тихо, когда его тянут на себя, раздвигают ноги...стоп, что? — эй, прекрати. ты хоть представляешь, что с тобой будет? паша улыбается, ладонями заскользив вдоль боков чужих. нужна ли ему аня, когда фактически на коленях сидит юноша, который ничем практически от неё не отличается. членом между ног отличается. но на этот случай в кармане предусмотрительно лежит бутылек вазелинового масла, найденный там же, где и шприц. помехой не будет. — представляю. в ближайший час со мной точно все будет хорошо. и с тобой будет. если ты не будешь мне сопротивляться. паша не ждет, пока его покроют потоком возмущений. паша льнет к губам чужим нерасторопно, втягивая в длинный, нежный поцелуй. губы у сережи и правда мягкие, как он и думал. мягкие, пухлые, аккуратные. и отдающие советской карамелью. не химмозной, какая была у них, а чистой. сладковатой. паша, вообще-то, карамель не любил никогда. но на губах у сережи она оказалась вкуснее любых прочих лакомств. дергается. вынуждает крепче стиснуть талию, вжимая в себя. — у нас за такое сажают на 8 лет. я и тебя посажу, не постесняюсь. сережа тяжело дышит. и смотрит с отголосками злобы — наркотик притупляет реакцию. какого дьявола? тяжёлое дыхание, гулкое сердцебиение — или это последствие препарата? сережа хочет, чтобы было последствием. потому что ему, офицеру кгб, всегда правильному и прилежному служителю закона, не нравилась мысль о том, что это влияние паши. мальчишки с улицы, который вообще-то, вообще из другого времени. если прознают, то не только из комсомола попрут с позором — отовсюду выгонят, точно щенка нашкодившего. терять все из-за какого-то паши не хотелось. — вот вы внатуре дикий народ. паша давит едва большим пальцем на чужую нижнюю губу, оттянув её слегка. а потом вдруг улыбается понимающе, и, судя по лицу сережи, его это в ещё больший ступор вгоняет. и льнет опять. на этот раз игнорируя губы — сережа сам попросит его поцеловать. паша пользуется этим почти бессовестно, принявшись оставлять медленные, тягучие, точно мед, поцелуи вдоль шеи. начав дорожку где-то за ухом, паша продолжает её вниз, не оставляя без своего внимания ни миллиметра кожи. какая же мягкая у сережи кожа. и духи. паша, будь у них иные отношения, наверняка бы подметил это. и чем дольше паша это делает, постепенно забираясь под открытый край рубашки, тем все меньше сережа понимает, что именно заставляет его внутренне дрожать, искусав изнутри все щеки. это не наркотик. наркотик размягчил и расслабил. а паша со своими поцелуями добил. убивал и убил в нём желание сопротивляться. будь у него свободны руки, сережа не стал бы драться или пытаться пашу отпихнуть. он бы обнял. зарылся пальцами в волосы, стиснув их да прижав к себе. желание прикоснуться к паше обжигает лёгкие из груди, выбив из них негромкий, случайный вздох. — сажают, говоришь? ну посади. усмехнувшись куда-то в изгиб чужих ключиц, паша принимается нерасторопно, цепляя пальцами каждую пуговку, расстегивать рубашку. и вдруг улыбается опять, обнаружив, что на острых плечах тоже оказываются веснушки. туда и целует, забравшись руками под подобие фланели белоснежной. горячая, гладкая кожа, бархат звуков откуда-то сверху, которые участились, стоило ему прикоснуться. не одному сереже придет конец, если кто-то об этом узнает. паша лишится возможности быть с аней. потеряет всех друзей. хотя важно ли это? они все равно останутся тут. навсегда. но сейчас, оставив лёгкий укус на плече под возмущённое шипение, паша, в общем-то, и не парился ни об ане, ни о друзьях. наркотик в венах сережи, а крышу постепенно сносит ему — какая злая ирония. — сними наручники. если бы паша в эти секунды вздумал над ним издеваться или подтрунивать, ничто не помешало бы сереже хорошенько пнуть его в бок. возможно с нежностью, но, безусловно, больше бы преобладало желание закрыть рот. но паша хитро щурится, улыбается и головой отрицательно мотает. благо, ничего не говорит. пусть и заставляет недовольно свести брови. — тогда поцелуй. не заставляй меня.. паше достаточно этого с головой. достаточно прильнуть к этим искушающим его губам, сказавшим все те слова, которые он хотел слышать. нет, наручники он не снимет — ему нравится. нравится иметь лёгкую власть над сережей, которая так приятно показывает в кончиках пальцев. паша целует и, ответ чувствуя, кажется, с катушек съезжает окончательно, впившись пальцами в бока сережины. губы к губам, с громким, характерным звуком. а он пластичен — паша чувствует, как чужие колени обнимают его талию, привлекая ближе. подумать только — буквально 10 минут назад костенко угрожал ему, а сейчас этим самым костенко паша увлечён, как черт знает кем и это должно пугать. но страха нет. есть только желание. оно копится тугим, твёрдым узлом в паху, вызывая физическую потребность вжать сережу в себя, что и делает незамедлительно, упиваясь каждой секундой поцелуя с ним, точно его губы были водой после нескольких часов в жаркой пустыне. сладким нектаром, который хотелось пить и пить, не прекращая. паша и делает это, не зная, от чего именно он бóльшее удовольствие получает — от того, что это взаимное чувство, от процесса или от осознания, что с ними происходит. олицетворение сумасшествия, живое стихийное бедствие. — ты запер дверь, я надеюсь? нам не нужны случайные гости. пока паша стягивает с себя свою эту ущербную по скромному мнению сережи кофту, а потом и с него самого остатки одежды, сережа сообразить пытается, как он вообще оказался в такой ситуации. он, офицер все того же гребаного кгб? кивает запоздало на вопрос про дверь — конечно запер. но не для этого. не эту цель он преследовал, когда предусмотрительно запирал дверь. чтобы паша глупостей не делал и сбежать не пытался. а в итоге...в итоге пашины пальцы внезапно накрывают мякоть разгоряченной плоти. и у сережи окончательно сносит крышу. или это все таки наркотик? потому что вместе с неописуемой палитрой ощущений от этих касаний сережа испытывает еще что-то. его голова тяжелеет, воздуха как будто меньше становится. побочных эффектов у пентотала натрия больше, чем можно себе представить. явно больше. и это явно проблема, потому что мысли путаются, скручиваются в одну единую карусель, заставляя сдавленно что-то неразборчивое простонать. он весь сжимается, когда рука чужая принимается вверх-вниз скользить, точно пробуя, проверяя — где проходит грань. ещё бы сережа знал, где у него эта самая грань проходит — потому что его сознание туманится, и складывается впечатление, что вот, только что он был рядом с пашей, а потом снова канул в забытие. и даже то, что другой рукой паша его придерживает, не делает ситуацию проще или лучше. сереже все равно нехорошо и странно. сереже очень хочется пашу обнять и почувствовать себя...защищённым, что ли? потому что сейчас о защищенности даже заикаться сложно. сереже кажется, что он абсолютно обнажен, растерян, оставлен — и только пальцы, поверх члена вырисовывающие какие-то витиеватые узоры, удерживают от беспамятства. — тише, тише. ты слишком напряжен. паша следит за реакцией. и от него, безусловно, не ускользает то, что сережа в какие-то моменты не с ним. он где-то...далеко. как будто проваливается в пропасть, окунается в ледяную прорубь, выныривая обратно. паша снова и снова целует его в плечо, чтобы отвлечь — эффект у наркотика наконец во всей красе себя показал. как оказалось, весьма действенный препарат. и паше весьма успешно удалось воспользоваться тем коротким промежутком, когда сережа уже был ослаблен, но ещё не провалился в невменоз окончательно. а теперь наконец появился смысл сделать то, ради чего это вообще затевалось — аккуратно, чтобы ещё хуже не сделать, паша отпускает офицера буквально на минуту, смазывая свои пальцы вазелином — скажи ему кто, что у него до боли в паху встанет на другого мужчину буквально пару дней назад, то вряд ли бы паша в это поверил. сейчас, с практически безудержным желанием на сережу глядя, паша вообще ни во что не верил. и в себя в том числе. и в свою ориентацию, да и, в общем-то, в заинтересованность в ане на столько, чтобы ломать жизнь, — тоже. хотя, если бы не это, вероятнее всего, не случилось бы того, что случилось. паша не жалел. паша вводит первый палец медленно. на одну фалангу, пробуя. губы между тем по-прежнему покоятся где-то на сгибе шеи и плеча гуляют, не оставляя без внимания то, что сереже и так больно. паша не хочет доставлять ему ещё бóльшего дискомфорта — какая ирония. но, судя по тому, что дыхание у сережи по-прежнему тяжёлое, паша делает все правильно. и делать продолжает чуть позже двумя пальцами сразу, когда сережа перестает так сжиматься. и о боги — сережа готов поклясться, что сходит с ума. от первичного дискомфорта его отвлекает сразу все вокруг — и наркотик, и паша. напряжение уходит довольно быстро, вынудив тело напрячься ещё сильнее вместе с ослабленными, жалкими попытками держать себя в руках. он проиграл в этой борьбе. ещё тогда проиграл, когда паша с такой лёгкостью промял под себя. сопротивление бесполезно — сережа протяжно вздыхает, вздрогнув с появлением второго пальца внутри. странное, прежде незнакомое ему чувство — чувство растяжения. заполненности. маленькой, но странной и непонятной. сглотнув, на том взгляд к паше и поднимает. расфокусированный взгляд, который он так отчаянно стремится сморгнуть. паша кивает почти понимающе, свободной рукой огладив худое колено. сережа вообще ест? складывается впечатление, что нет. — тебе больно? паша останавливается. ведёт ладонями вдоль бёдер, лежащих на его коленях. как иронично — ему было плевать, когда он приковывал сережу к батарее. плевать, когда вкалывал сыворотку. но не плевать сейчас, когда офицер поморщился во время растяжки — паше хочется дать себе самому смачную оплеуху. но есть ли теперь в этом смысл? он и так уже натворил. на несколько статей. сережа, правда, совершенно не выглядит как человек, который этими самыми статьями займется — у сережи другие проблемы и паша, ведя кончиками пальцев вверх, вдоль линии бедренных костей, понимает это, как никто другой. — мне странно. и непонятно. и вообще, паш, мои руки.. он уже второй раз просит об этом. просит, весь такой податливый, расслабленный, мягкий, моргая пушистыми ресницами. он и так под наркотой. что он может сделать такого, чего не сделал бы, будь в более адекватном состоянии? паша вздыхает, пошарившись под карманам его же брюк — ключик обнаруживается почти сразу. — знаешь...так вышло, что в моем времени леха как-то предъвил мне, что я пытался трахнуть настю. мне надо наверстать эти слова. трахнуть рыженькую. или рыженького. щелкает застежка. сережа вздыхает почти облегчённо, едва удержавшись в том положении, в котором оказался. руки затекли, а вокруг запястий обнаружились следы от металлических колец. но разве это теперь было так важно? прикоснуться. прикоснуться к паше, попробовать на ощупь его кожу — сережа чувствует себя гребаным животным, когда забирается на колени чужие, взяв в подрагивающие ладони щеки пашины. так и поцеловать удобнее — что и делает, незамедлительно получив ответ. в паре метров от них стоит диван. но, кажется, ни паша, ни он сам не заинтересованы в том, чтобы перебираться на него. потому что рука паши тут же устраивается на пояснице, ласково поглаживая её. а вторая возвращается к растяжке — вздох недовольства сережа благополучно топит в губах напротив. он не знает ничего. ни что делать в такой ситуации, ни как вести себя правильно. но интуитивно кажется, что волнения и страхи точно не помогут. расслабиться, однако, не получается — в новинку оказываются все ощущения, все, что между ними творится. как один целостный кусок безумия, в который затянуло по обоюдному желанию. в новинку и реакция тела на действие препарата — сережа в какой-то степени ощущает себя сонной мухой с замедленной реакцией. в сознании его держат периодические взмахи крылышками бабочек в животе, когда паша пальцы на манер ножниц разводит и давление в паху, постепенно делающееся абсолютно невыносимым. вызывающим желание лбом рухнуть на плечо к паше. что и происходит — сережа даже на шутку про рыжих внимания не обращает, хотя это должно было его оскорбить. плевать. — придется немного потерпеть. паша слегка приподнимает своего весьма очаровательного в этом состоянии партнера, придерживая одной рукой, пока другая с себя брюки стягивает вместе с боксерами. одной рукой определенно довольно сложно все делать, но выбора особого нет. он не может себе отказать в желании прикасаться к сереже. томительнымо ожиданием покрываются эти секунды. когда паша почти дрожащей от волнения рукой смазывает член, скользнув им между чужих ягодиц. пробно, без проникновения, бережливо придерживая — ему нравится. нравится то, как сережа руки на его плечах сжимает. возможно, было ошибкой так долго держать его скованным — паша за считанные секунды обретает зависимость от прикосновений. это не то. не когда холодное дуло пистолета обдает жаром грудь. это иное. он тяжело дышит, паша это слышит. и поддерживает за бока, осторожно опуская на себя. наконец-то. наконец-то это чувство. ощущение узости и жара. паша пальцами рефлекторно впивается в кожу на талии, прижав к себе вплотную. нет. он не уйдет. не сейчас, когда они наконец оказались так близко. паша глубже дышит, возможно, не до конца осознавая, какое безумие его окутывает. ловит каждый вдох, каждый выдох своими губами, испытывая жгучую потребность вжать сережу в себя. держать крепко, двигаясь быстрее. все, что нужно, чтобы окончательно сойти с ума. помешаться, тяжело дыша. тяжёлое дыхание делить пополам, роняя незнакомые, пугающе-возбуждающие звуки в губы напротив. сережа сжимается, цепляется, царапается, глотает половину эмоций, точно это ему помочь может. границы неправильности происходящего размазались вместе с ним по стенке несколько минут назад. что с ним будет, когда он в себя придет? когда он поймет, что натворил? чему позволил сбыться? руки паши рядом, его спина под пальцами, губы к губам, дыхание к дыханию — это все такое будто бы жалкое и не важное пред этим. боли нет. паша об этом заранее позаботился — зато низ живота сладкой судорогой перехватывает моментально. сводит, стягивает, дурманит — сережа кусает нижнюю пашкину губу, бедрами двигая — ему нужно это. нужно ощущать, что заполненностью внезапные приливы удовольствия не ограничатся. скольжение, соприкосновение кожи; трение. неровное дыхание. паша подхватывает под ягодицы, вынуждая буквально налаживаться, судорожно хватая губами искусанно-исцелованными воздух. каждый стон сопровождается новым толчком, подталкивая к цикличности мелодии — паша не может контролировать себя и вынуждает сережу контроль потерять тоже. впервые за годы его, вероятно, всегда ограниченной рамками жизни. за этим забавно смотреть — за тем, как всегда правильный человек теряется в своих же принципах, утопая — паша не просто ловит. паша сам толкает и подставляет руки, укрывая в объятиях. глаза бегают по лицу, подмечая в очередь раз то, как идут ему эти веснушки. поцелуй солнца, едва заметный издали, но такой очевидный вблизи. в какой-то миг, граничащий с реальностью, паша жалеет. жалеет о том, что вообще позволил себе так обойтись с ним. направить силой, пусть и брал раз за разом по доброй воле. категоричный, серьезный, строгий — сережа очаровывад этим. брал так же легко, как его берёт теперь сам паша. зацепила его ведь в офицере не его слабость. слабость это бонус. подарок. следствие. зацепил пашу стержень, въевшийся в грудную клетку — паша боится смотреть в эти зелёные глаза. боится, что сам себя уничтожит, если сделает это. на тело постепенно окончательно обрушивается тяжесть. ком в горле, тяжесть в паху — сережа изнывает. оставляет свою подпись на спине у паши, не зная, как иначе выплеснуть эмоции. ведь их так много. палитра затмевает все пред глазами, когда из-под век расползаются солнечные зайчики. это не поддаётся никаким законам логики. это гребаный наркотмк, чьей жертвой сережа пал неизбежно. и падает снова, когда паша внезапно ускоряется, вынуждая издать страдальческий скулеж от невозможности получить и своё удовольствие тоже. — расслабься. крепкая рука накрывает разгоряченную плоть, большой палец подушечкой массирует чувствительную головку. а движения не прекращаются. темп лишь сильнее нарастает. пашин голос доносится откуда-то издалека, как будто бы из-под толщи воды. уши заложило. сережа старается. хнычет, ерзает, скулит, точно щенок подбитый прежде, чем фейерверки в голове не разобьются об тело, вынуждая буквально рухнуть в объятия паши, которому много, чтобы кончить повторно, и не надо. не так, как ему, подверженному влиянию наркотика. — так что там на счет восьми лет? паша улыбается почти издевательски. прежде, чем ловко увернуться от определенно заранее намеченного удара куда-то в щеку. восемь лет — малая мера, малая награда за то, что ему только что довелось испытать, глядя на костенко — и о боги, паша уверен, эта дивная картина долго будет стоять у него перед глазами, напоминая о том, как легко его жизнь, и без того переломанная многократно, окончательно разделилась на до и после.