Ничего, небо ясное

      — Ничего, небо ясное,       Вокруг мелькает беззаботное детство, оно так и останется в памяти отрывистым, эпизодическим и крайне выборочным. Кажется, плохого тогда совсем не существовало, всё яркое, всё врезается в глаза и обязательно вызывает эмоции. Картинка сменяется картинкой, красивые и сладкие на вкус цветы сирени в руках, будто светятся и благоухают сладким ароматом. Робко вручив букет учительнице, на лице расползается яркая улыбка и ты заразно улыбаешься. Школа где-то на вторых позициях, а на занятиях больше всего ждешь одного — их конца.       Тебя, сонного и уставшего, несут на руках. Ещё звучит завлекающая мелодия из колонки, а из-за закрывающихся дверей квартиры в подъезд попадает праздничная светомузыка. И это несмотря, что праздника никакого нет, просто после уроков ты зашёл к однокласснику, вместо дороги домой. Предупредить родителей не пришло в голову и они успели начать волноваться. Вы увлеченно уничтожали врагов в игре, когда на пороге появился отец, вызвав сильнейшее удивление. Но детский ум и думать не смел о подвохе, решив в приступе радости броситься обниматься. Папа хитро улыбался, эта улыбка, какая-то половинчатая, лукавая, крепко отпечаталась в голове, потому что таких больше ни у кого не было. Взрослые поздоровались, заговорив о чём-то между собой. Ваши семьи дружили, поэтому казалось, что все довольны, хотя сейчас понятно: твоё желание погостить могло всем доставить неудобство.       Но веселья не утихало, друг то увлекал игрой в компьютере, то сподвигал возиться с игрушками, устраивая мини-баталии. Нашлись сотни тем для разговоров: недавний фильм, прошлые соревнования по футболу, надоевшее домашние задание. На кухне, за столом, стремясь съесть мороженное быстрее, чем оно растает, отвечал на вопросы родителей, вызывая всеобщий смех — столь красноречивыми оказались ответы.       Вечером внезапно настиг сон: ты не понял, как все начали собираться домой. На самом деле, после активного дня усталость ребенка неудивительна, с другой стороны для тебя повальная сонливость не была привычна. Звучала не современная песня, мама прощалась, благодаря за приём, когда отец взял тебя и пошёл на улицу. Какое-то время до этого ты проспал, совершенно не замечая ни музыки, ни разговоров, ничего. Лишь внезапное перемещение смогло немного растормошить и вернуть из грёз:       — Спи-спи, Саша.       Ночь была прохладной, даже в тёплых руках и спортивной олимпийке ощущался неприятный холодный ветер. Тебе редко позволяли сидеть допоздна, а выходить наружу во втором часу и того реже. Поскольку, обычно после двенадцати из окна видна сплошная темень, окружающей вид поразил до глубины души, черные тона и тонущие в темноте тени выглядели прекрасно. В слабом свете задних фар такси можно разглядеть импровизированную клумбу из перекрашенной шины, белые цветы высоко и гордо вторгались в сумрачное пространство, как бы забирая его себе и делая менее мрачным. Над ними кружили бабочки, которые вероятно были мотыльками или молью, но тебе они рисовались благородными, порхающими меж волшебных бутонов. В траве играл оркестр сверчков, наполняя округу живым шумом. Из машины приглушенно работало радио. Так непривычно сейчас быть на улице, что даже засыпая, задаешься вопросом:       — А как домой пойдем? По темноте?       До ушей доносится отцовский смех:       — Ничего, небо ясное!       Действительно, фиолетовое полотно пусто, никаких облаков и туч, лишь одинокая луна пытается подражать дневному светилу. На нём не видно ни одной звезды, отчего папа как-то удовлетворёно смотрит ввысь, слегка показывая зубы. Ты знаешь, что звёзды не любят, они не часто появляются и их появление — трагедия. Первая встреча с ними произошла, когда тебе шёл четвертый год. Мама сказала, что твой дедушка умер. Тот момент плохо сохранился в сознании, вместо привычных прогулок по двору бабушки, вы стояли в квартире вокруг гроба. В нём лежал дедушка, и всё не никак не укладывалось в голове: почему? Ты не понимал, что произошло, но стоя в окружении заплаканных лиц, в давящей тишине, не мог сказать и слова. Лишь смотреть на бледную семью, видя в окне нечто.       Школа шла день за днём, четыре года учебы минули, не дав себя запомнить. Ты был неплох в русском и литературе, но из-за ужасного почерка не получал оценку выше четверки, раз через раз понимал математику, ломал язык на английском, в целом справлялся по другим предметам. Пятый класс оформил окончание начального звена и переход в среднее, что ты воспринял через чур серьёзно. В прошлом учителя говорили равняться на старшеклассников, родители называли их «серьёзными» детьми, новая классная руководительница призывала на уроках к порядку, апеллируя к этому. И ты был собран, внимательно слушал и старался вести разговор, вести себя, как взрослый. Это находило отклик, сверстники и завучи считали тебя невероятно ответственным и субординированным, вот только никто вокруг так себя не вёл. Ты не мог понять безответственность, наплевательское отношение к учебе, что важней — не мог понять их, они же не понимали тебя. Непримиримый конфликт не давал дышать свободно, поступать, как хотелось, потому что вроде нельзя. Разумное возражение: поступай, как считаешь нужным. Но нужно поступать верно, разумно, а исполнение хотелок — удел тех, неправильных.       Дома — уют. На столе альбом, в телефоне несложный гайд, в душе замашки художника. Очень хочется рисовать, создавать не просто картины, а произведения, передавать саму суть окружающего мира, потому всё вокруг неповторимо и уникально. Карандаш давит на бумагу, от усердия слегка высовывается язык. Голос в наушнике объясняет, - пока на видео ряде идёт наглядный пример – как нужно вывести линии, для чего они служат и что лучше использовать. Рука точь в точь копирует изображение с ютуба, вызывая внутреннею волну довольства. Красиво.       Трижды в неделю занятия по дзюдо, каждые вторник, четверг и пятницу после уроков ожидает быстрый обед и путь до автобусной остановки. Пару раз ты находишь развлечение в проезде зайцем, на сэкономленные деньги можно набрать жвачек или купить yupi, зачастую употребляемый с ладони прямо в порошковом виде. Перейти на уровень проезда совсем без денег смелости не находится. На тренировке, в большом зале дворца спорта удаётся пообщаться со знакомыми, людьми с других секций, случайно встреченными бывшими одноклассниками. На самом занятии гораздо интересней лазить на канате, всячески прыгать на матах, играть в догонялки, нежели заниматься непосредственно борьбой. Тренер что-то тебе объясняет, ты слушаешь внимательно, но без интереса. Инструктаж по выполнению упражнений ведётся на протяжении всего занятие, нескольких мальчиков за смешки и разговоры выгоняют вон. Последние пол часа спортсмены занимаются спаррингом, у тебя в этом нет ни желания, ни успехов.       Школьное ИЗО выводит из себя. До слёз хочется жаловаться на глупый предмет, на вырезание дурацких подделок, на склеивание непонятных мозаик из фасоли, на полное отсутствие рисования. Дома не понимают, говорят, ты должен одинаково трудиться на всех уроках, в жизни пригодится. Закончив, отец отправляется на работу, пока тебе хочется спросить, сильно ли ему в шахте пригодилось ИЗО? На столе снова лежит почти настоящее полотно и принадлежности юного живописца, в новом ролике размеренный голос под расслабляющую музыку обучает ремеслу творца. Карандаш уверенно покоряет пространство листа, начинает подступать азарт. Спустя несколько часов, потратив уйму стараний и сил, вместо радости на лице выступает плохо скрываемое расстройство. Совсем не то. Неудачный рисунок выглядит уродливым и неумелым, с непропорционально толстыми линиями, перекошенным лицом и съехавшей вбок композицией. Закрыв альбом, сегодня больше ничем не хотелось заниматься, только пораньше лечь спать.       Звонок оповещает о конце урока и начале первой длинной перемены. Вы обедаете на следующей, а эту можно потратить на свои дела. На задних партах кто-то переписывает домашнее задание, качество такой «работы» и то, что учителю всё прекрасно видно никого не смущает. С первого ряда от двери доносятся автоматные очереди и эмоциональные характеристики навыков игры товарищей по команде — они далеко не положительные. Некоторая часть учащихся смотрит в телефон или ждёт конца перемены. У каждого свой досуг. Тебя зовут с первой парты, и ты тут же идешь к обладательнице прелестного голоса. Она мило хихикает и улыбается, прося совет:       — Ты ведь такой умный. Мне нравится твоя рассудительность.       Ты таешь, с виду расслаблено, а в действительности, как болванчик, кивая в ответ. У неё неповторимая улыбка, ярче и привлекательней твоей придурковатой. Украдкой бросаешь, как хочется думать, незаметные взгляды на её волосы. Она спрашивает о досуге, рассказывает, как прошли танцы, увлеченно пересказывает, как ночью досмотрела сериал. Кажется, у вас множественное множество тем для разговора, которым не суждено закончится, ведь каждая исчерпавший себя диалог рождает два новых. Перемена проходит за мгновение, за которое удаётся вызвать у неё новую улыбку. Она окрыляет и это чувство не пройдет до следующего дня.       Ваш класс подан на мероприятие, приуроченное к восьмому марта, как «актив» школы тебе приходится принимать участие. Несмотря на требование участия всего класса, некоторые попросту сбегают, тем самым никоим образом не касаясь вашей сценки. Пока остальные репетируют, ты сидишь в телефоне. Ты наизусть знаешь текст, от скуки проговаривая:       «Свою постылую свободу       Я потерять не захотел».       В ВК открыта переписка с ней. Мысли певучи протягивают имя: По-ли-на. Она болеет всю неделю, но очень волнуется за вас, просит прислать фотографий подготовки, обещает поправиться к концерту. Ты увлеченно и восторженно, со всей любовью к литературе, дистанционно читаешь ей Пушкина, высказывая свои чувства:       «Всё решено. Я в вашей воле       И предаюсь своей судьбе».       Сценка «Евгений Онегин» прошла на ура, вы отлично выступили. Полный трепета ты пришёл домой, эмоционально выложив весь спектакль родителям. В твоих глазах это была не сценка, это была целая жизнь. Утолив восьмичасовой голод, взялся за альбом, с энтузиазмом представляя в голове картины Пушкинского бала. В этот раз никаких подсказок, лишь навык и непреодолимое желание, порыв!       Часы показывали одиннадцать, когда занимаясь четвертым рисунком сдали нервы и лист был вырван из альбома. Уродство. Не было слов, одни слезы и душащая обида. Так хотелось, так нравилось, но ни черта не выходило. Даже срисовывая, было слишком много несовершенства, а самостоятельно получались сплошные каракули. Впервые что-то не поддалось обучение, ни малейшего прогресса. От злости швырнув альбом, ты выключил свет и лёг, полный злости и разочарования.       Утро выдалось раздражительным, тяжёлым, без чувства отдыха. С трудом продрав глаза, собираешь портфель, то и дело бросая учебники, таким образом вымещая ярость. Несомненно, несделанные уроки припомнятся тебя в школе, а сейчас, пролив на руку кипяток, ты лишился последних нервных клеток. Собираясь в резко ставшее ненавистным заведение, возникает одно пожелание для окружающих: смерти. Как бы хотелось оказаться в одиночестве, в тишине, в спокойствие, быть там не по расписанию с двух дня до семи утра, включая перерыв на поспать, а когда захочется, когда будет нужно, необходимо.       Получив два неуда подряд, к третьему уроку приходит некоторое безразличие, впрочем, быстро сменяемое новой вспышкой гнева. Не сделав реферат, остаётся только молчать на все вопросы учителя, а тот оказывается беспощаден. Бесконечно обидно от его слов, как он задевает родителей, унижает тебя, высмеивает. Хочется ударить, но ты плачешь на глазах всего класса.       Полины нет. Немного странно, сегодня наконец кончается её больничный, но отчасти это неплохо. По крайней мере, сегодняшний позор для неё будет лишь рассказом с чьих-то слов. Приведя себя в порядок, проверяешь соц сети, не написала ли? И действительно, получаешь ответ на заданный ещё утром вопрос. Лучше бы не получал. У неё умер отец. Сообщение, скупое и краткое, трогает до короткого ступора. Телефон едва не выскальзывает из рук, ты смотришь на экран и не находишь слов. Что сказать? Быстро печатаешь слова соболезнования, жалости, желаешь быть стойкой, но по правде слишком шокирован, чтобы испытывать сочувствие. Впервые тебя настигает, причём так ошеломительно, чужое горе. Оно выбивает из колеи тем, насколько чуждым и одновременно близким оказывается.       После последнего звонка не хочется на тренировку, но родители заставляют. Слова о загруженности в учебе и своём самочувствие не возымели эффекта, отец резко кричит, чтобы ты не отлынивал. На улице неожиданно похолодало, стало пасмурно, тонкая осенняя курта совершено не спасает. За окном сменяются улицы, повсюду лужи, слякоть, серый пейзаж. Нескрываемая тоска резко контрастирует с ярко выкрашенным салоном автобуса, становится неуютно. Дзюдо проходит гораздо тяжелей обычного, от этого спорта больше не хочется вообще ничего.       Настенные часы в зале показывают половину седьмого, значит скоро вас отпустят. В ожидании момента, когда удастся вырваться отсюда совершенно нечем себя занять. Бесцельно сидя на мате, попадаешься на глаза тренеру и через недолгий спор приходится выйти, так сказать, на ринг. Оппонент, по виду, значительно превосходит твою весовую категорию, к тому же имеет желтый пояс. Не имея мотивации участвовать в этом, ты скорей занимаешься танцами, чем боевым искусством, топчась из стороны в сторону. Лишь бы уйти, убежать.       Неожиданно исчезает любая опора, несколько секунд уходят на попытки сообразить, что происходит, как резко темнеет в глазах и ты, по ощущением, выпадаешь из пространства и реальности. Настигает то ли жар, то ли бред, в состоянии которого едва можно открыть глаза. Виден размытый потолок, блеклый свет ламп, периодически прерываемый очень продолжительным морганием. Соперник что-то говорит, вынуждая кое-как от него отмахнуться, как от назойливой мухи. Наверное, проходят минуты, прежде чем получается принять сидячее положение. Тяжело собраться, за всеми попытками осмотреться стоит абсолютно неосознанный взгляд, напоминающий приход у алкоголика или наркомана. Тошнит.       Немногие знакомые, наконец, замечают неладное и интересуются самочувствием. Внятно ответить не получается. Тебе помогают подняться, и доводят до медпункта. Медсестра прощупывает плечо, наносит какую-то мазь и успокаивает, говоря, что перелома нет. У двери стоит тренер, что-то спрашивает, но через минуту не выходит даже предположить о чём. Да и плевать, в целом. В раздевалке пусто, все уже переоделись, а тебя скорее всего ждут у выхода. Опустившись на скамью, ты ненадолго лишаешься всех мыслей. Сонливость, вкупе с неестественным бессилием выбивают из под ног почву. Со вздохом, снимая футболку задираешь к верху руки, чувствуя прилив нестерпимой боли. Кисть забила чудовищная дрожь, а тебя вновь прошиб холодный пот.       Не без эксцессов, но одевшись, пора отправляться домой. Дорога проходит, как в тумане, чтобы по возращению, узнать о необходимости срочно ехать в травмпункт. Руку фиксируют поясом от халата и в таком положение везут в место назначения. По крайней мере, сейчас на такси. Там приходится бегать от травматолога к рентгену, от рентгена обратно, сидеть в коридоре, смотря на стонущею в каталке бабушку, плачущею женщину и мальчика в изрезанных, заляпанных, будто в крови, штанах, ожидая, когда позовут. Вердикт выглядит серьёзным, хотя не производит на тебя должного впечатления: перелом ключицы. Медсестры заковывают практически всю грудь в гипс, смоченными в тёплой воде бинтами. По окончанию, это похоже на броню или панцирь. Слегка неудобно вдыхать.       Отец вызывает такси, улыбаясь тебя. Ты улыбаешься в ответ, но только для вида. Всё из-за него. На улице пронизывающий морозец, вся дорога от здания до стоянки покрыта льдом, в потёмках с трудом различается металлический контур ворот. Навстречу вам идут люди, некоторые в колясках, иные выглядят, как спешащие врачи. Через дорогу мигает вывеска частной клиники, чуть поодаль от неё в ночи возвышается глыба, именуемая детской поликлиникой. Аккуратно ступая, вы доходите до машины. Папаша о чём-то ругается с таксистом. Равнодушно рассматривая закрывающие луну облака, ты замечаешь одинокую звезду. Она светит где-то с краю, выглядя не очень заметной, но очень удивительной. Подумывая, не оказать бы окружающем на явление, всё же в итоге бросаешь затею, дальше вглядываясь ввысь.       «К чему бы?» ***       — А я стать кем-то в детстве мечтал, — строки звучат на манер стихов, но с напевом. — Вот я вырос, но так ни кем и не стал.       Под ногами бордюр, ну так предполагается, поскольку в такую тёмную ночь, под полноценным наростом льда трудно что-то разглядеть. От скуки, шагая по своеобразному варианту русской рулетке, искренне веря в нескользкую подошву и проверяя своё «повезёт», «не повёзет» Саша то ли пел, то ли пытался устроить стихийные пушкинские чтения. Вокруг монолитно стояли безжизненные хрущевки, они были такими во многом от окружающей действительности, нежели от собственного вида. Собирательный эффект.       Позади остались мусорные баки, можно сказать, местная достопримечательность, особенно вид вокруг — пакеты с мусором всё прибавлялись и прибавлялись, прирастали новым жизненным пространством, да так, что в очередной раз вынося отходы чувствовал себя профессиональным баскетболистом. А ответственная за вывоз компания вторую неделю не подавала признаков жизни. Впереди, у стоянки во дворе, машина оказалась припаркована в месте, где выезд был через рукотворный «холмик» изо льда. Автомобиль буксовал, никак не мог переехать препятствие. На помощь в выталкивание подошло человек пять неравнодушных.       — Ну утро в деревне, — сетовал Саша, — хотя время — вечер, ну, не суть. Так о чём это я? М-м-м, да, точно, и вот, все постоянно норовили «тыкнуть» мне, лезли со своим «ты», а я не разрешал «тыкать», не одобрял «тыканье». И ты должен понимать, насколько их маразм безграничен в своём прогрессировании, всё что я тут рассказывал все эти полчаса, от первого класса до средней школы, я всё это время был не Саша, не Александр, не Саня, чтоб их, а «ты».       Он бесконечно злился, в темноте не стесняясь активно жестикулировать и громко кричать, до надрыва в горле – привычка общаться тихим тоном, похожим на шёпот давала о себя знать. Ночь была лунной, тих покой перёкрестка за домом, а слушатель и тема для разговора соизволили оказаться вместе. Одноклассник, пусть в темноте не разглядеть, словно не имел возражений, кивая на все высказывания, периодически вставляя свои комментарии.       Саша ввёл свой монолог не без причины, он в общем не был любителем разговоров, особенно длинных, зато любил говорить, о том, что нравиться, или о том, что тревожит. Мотив чьих-то указок, обращения «ты» на деле не являлся настолько серьёзным, насколько обидным. В некотором роде незакрытый гештальт из детства.       Вторая же причина — ненависть, всеобъятная и бездонная, как бутылка отца. Порой ему казалось, что он целиком и полностью состоит из неё, что соткан чёрными нитями и держится только за их счёт. Он мог ненавидеть всё, окружающих, белый свет, конституцию, близких, и очень редко выглядеть довольным. В ненависти находилось всё, чего так не хватало, чтобы ориентироваться в жизни, принимать решения. Впервые за долгий промежуток времени он мог полноценно испытать эмоцию и получить силы, желания, стимул. Поэтому всякий раз, когда была возможность плеваться желчью, он с энтузиазмом брался за дело.       На кураже Саша вглядывался в редких прохожих, в надежде случайно наткнутся на отца и от всей души оторваться на ненавистном и отвратительном человеке. Не хотелось высказываться за испорченное детство, за мать, за сестру, а просто презирать его за то, что он есть. Потому что жизнь могла быть лучше, если бы его не было. Если бы Саша убил его.       На его лице расползлась широкая ухмылка от приятных мыслей. Желание покуситься на такое «преступление» иногда заигрывало с ним, но ещё не разу не смогло доиграться. А ведь не будь развода, будь он порешительней...       Взмокший и уставший от пылких речей, Саша сёл на лавочку возле подъезда. Усталость зудила в ногах, день прошёл напряженно, а прогулка забрала вдвойне больше сил, чем все мероприятия. Дома ждёт подготовка к истории, - профильному предмету – и ужин, но в первую очередь подготовка. Учёба, конечно ограниченная одним предметом, могла предоставить небольшое удовлетворение от жизни. В конце-концов, как может не перехватить дыхание от цивилизации Римской империи, военных походов Наполеона, горящего тысячами звёзд небо в ночь с двадцать второго на двадцать третье июня.       «Всё звёзды нас интересуют, уже и слетали к ним, а они так и манят. Занятно, что солнце, по факту, тоже звезда. К чему бы?»       Щёки горели, по телу разливался жар, похожий на простуду. Спрятанные в перчатках пальцы покалывало, на панели одно за другим загорались окна. В кармане начал безостановочно вибрировать от уведомлении телефон, Саша игнорировал сообщения, дыша глубоко и размеренно.       — Пойдём? — спросил одноклассник. — Уже поздно, ещё заблудимся, а тут и участок недалеко. Быстренько нам помогут. — он усмехнулся, намекая, что уже десятый час.       Саша рассмеялся в ответ:       — Ничего, — выдыхая клубы пара, он проследил за ними и замер, — небо ясное.       Над пятиэтажкой разливалось тёмно-синее ночное пространство, смешанное несколькими палитрами, с мигающими красными огнями телефонной вышки. Сверху невыразительно глядела тусклая луна, она была полной. Вокруг располагалась россыпь звёзд, довольно скромная для размеров неба, но огромная по сравнению с их обычным количеством. Он заморгал и протер глаза колющей, промокшей перчаткой, вскочив на дрожащие ноги. Мириада горящих точек увеличилась. Застыв, не в силах поверить, Саша наблюдал, как каждую секунду загорается новая, заполняя собой пустоты, складываясь в узоры и заставляя снег сверкать. Мобильный снова взорвался звоном уведомлений.       Всё вокруг оживилось, заморгал свет в квартирах, отовсюду раздался писк домофонов. Позади стоял школьный товарищ, никак не обозначая своего присутствия. Саша о нём и не думал. Это было удивительно. Это было страшно. Это было нереально. Он безвольно сел, почти рухнул обратно. Упирая непослушные ладони в холодное дерево, шмыгая носом, вглядывался. Промелькнула мысль, что такое уже было и неосознанно вспомнилось:       «Двадцать второго июня».