Endlessly

Джисон, ну, любит его очень, понимаете? И он старался, ну, правда, старался. Они вместе, вообще-то, уже три года (если быть точнее 1236 дней, где-то 29664 часов и, наверное, минут двадцать три, что, по мнению Джисона, овердофига, ну, или примерно бесконечность), у них было уже больше пятидесяти — понимаете, пятидесяти — охуенных свиданий, и бесконечное, примерно бесконечное количество… Счастья? И нет, Джисон ничуть не помешан на цифрах, он просто из тех, кто все счастье отмечает в календарике. В электронном, конечно же, его бумажный закончился года четыре назад, и Минхо любезно сложил его куда-то Джисону в шкаф в коробку с самым-самым ценным, ничуть не барахлом. Они познакомились глупо, глупее, казалось бы, ну, реально некуда. Хотя с Джисоном и не бывает по-другому. Джисон тогда ещё после пар в кафе у университета подрабатывал, а Минхо долго, ну, реально долго (по меркам Джисона) писал свой гребанный диплом. Ну и Джисон тогда ещё вот эта катастрофа лохматая, в дурацком голубом фартуке и кофте в полоску (у него был период в жизни, когда он на полном, полном серьёзе верил, что ему идут кофты в полоску, и он не выглядит в них как самозванец на корабле), а Минхо… Ну, Минхо, вы понимаете же, правда? Он просто вот есть, а у Джисона паника — и все тут. Он что-то там Чанбину за кассой говорит, быстро-быстро, и с волосами спутавшимися и какими-то лютыми синяками под глазами, с ноутбуком этим открытым прямо в руках, он выглядит так, сука, так. Джисон залипает, залипает как пиздец. И он прослушивает, прослушивает нахуй и заказ, и все, что там ему Чанбин говорит про витрину, потому что, ну, парень, тот самый, который пиздец, в ноутбук так убито утыкается в самом-самом дальнем углу, и… И Джисон, ну, Джисон, понимаете? Он проебывается, и проебывается нахуй, и он никогда, никогда ещё не падал так сильно. И Джисону нельзя, никогда, никогда, нахуй, больше, залипать на работе хоть на кого-то, потому что на полу оказывается и поднос, и блюдце, и чашка, и сам, разумеется, Джисон, и его, нахуй, сердце, когда он слышит этот задушенный смех. И он думает, что, ну, блять, ему мало что не светит, так еще и кроссовки белые, и застирывать их чем-то придётся, и остаток смены в носках за чёртовой стойкой, но ему вдруг пару салфеток протягивают, и спрашивают, несильно ли он уебался. А Джисон просто очень-очень сильно въебался. Чанбин, конечно, ржал над ним, ржал над ним долго, но уже через неделю ему стало ну совсем не смешно. Потому что, оказывается, получить номер симпатичного парня для Джисона не было катастрофичной задачей, а вот делать что-то с этим симпатичным парнем дальше — это тот ещё пиздец. Джисон не сразу, правда, не сразу, узнал, что тысяча и один подкат в общем чате с миллионом вопросительных знаков отдельными сообщениями и пятьдесят одинаковых селфи со срочной просьбой выбрать самое-самое доведут Чанбина до читерства. До гребанной кнопки «Переслать». Джисон ебал этот мир, создателя этой кнопки и гребанного Чанбина, но Минхо смеялся, пытаясь спрятать откровенную истерику за чашкой кофе, и смотрел так хитро-хитро, как Джисон в панике чат мотает, надеясь, правда, надеясь, что нигде там нет каких-нибудь пьяных голосовых с его, джисона, голосом, и хен, он такой красивый, представляешь, ну, как, кто, минхо-хен, других красивых хенов у меня нет… Но Минхо его на свидание тащит, на одно, на второе, на третье, и, ну, вряд ли же чисто из жалости, правда? И смеётся так чисто даже тогда, даже, блять, тогда, когда Джисон опрокидывает гребанный кофе на его гребанную белую толстовку. Правда самого Джисона опрокидывает на землю гребанный ретвирер, но это неважно. И, ну, Джисону он нравится, нравится, типа, пиздец. И он не замечает, правда, не замечает, как часто руки под столом заняты чужими, как в квартире становится чересчур тесно из-за впихнутого между синтезатором и башни из выпитых энергетиков огромного мальберта. И что Джисону нравится, правда, нравится спать с кем-то вдвоём, потому что это гораздо приятнее, чем оказываться вечно на измятой холодной подушке, и целовать в шею по утрам нравится, с кожи оставшийся с ночи запах химозный собирая, ведь отстань, противный, ты зубы не чистил. И гель для душа этот дурацкий заканчивается в три раза быстрее, а у Джисона, кажется, у шкалы влюблённости никогда не было верхней отметки. И жить, может быть, вместе так сложно, и увольнения проходить вместе, с сорванными нервами, счетами и руганью, и забывает, правда, заебывает, рубашки со стула убирать иногда хоть, иначе окажутся в краске, хоть и парень у Джисона все-таки веб дизайнер. И, может быть, у Джисона и сил не хватает про счастье в телефоне писать каждый день, когда вечером только и спать хочется. Работу с себя с кожей и пылью содрать хочется и никуда не идти, и сложно в дурацком графике, трафике хорошее искать что-то. Но у Джисона каждый, каждый день стоит дурацкая галочка. Дурацкая галочка возле рыжего сердца, потому что, ну, Джисона дома ждут каждый день, Джисона в сердце таскают с собой каждый день. И может и раздражает дурацкий сломанный стул и неудобный стол на работе, и пыль с синтезатора не стиралась давно, но его дома так сонно за руки держат, из сил последних про какую-то ерунду слушая, и у Джисона сердце замирает вот прям как тогда. И нет, Джисон не помешан на цифрах, потому что с Минхо нельзя это выразить чем-то логическим. У него с Минхо — ни единой условной величины, ни у времени, ни у расстояния, ни у любви. У него с Минхо они есть, а остальное нагонит само. И Джисон старался, правда, старался, ведь цифры, равнодушные цифры в телефоне напротив одинаковых рыжих сердец с яркими-яркими восклицательными знаками, напротив моментов самых-самых ярких, заставляли хотеть. Чтобы еще, чтобы так же, чтобы горячее. Чтобы волосы с лица аккуратно — и ожогами на пальцах и куда-то под кожу. И, казалось бы, кольцо в кошельке простое, простое-простое, как будто из песни The Cab, но Джисону кажется, что тонкая платина и эти шесть жалких грамм — это про них что-то. Как будто простое такое, но отражается вот прямо все. Но Минхо. Минхо любит его, конечно, любит тоже, и ничего не говорит про бесконечные косяки. Про залитые соком таблицы, проплаченный геншин и брошенные, так и забытые на столе ключи. Таблицы и перепечатать можно, а геншин — пока никому не вредил. Минхо с работы его встречает, потому что дурацкие, брошенные, так и забытые на столе ключи, и жмется у входа в одном тонком пальто, потому что весна, и вообще, пошли уже отсюда, я хочу горячий кофе и вредной еды. И в макдональдсе шумно, конечно, шумно, в такое-то время, и они тянут один горячий-горячий кофе на двоих. Потому что Джисон немножко растяпа, и его за это никто не винит. И Джисон картошку эту горячую ест скорее механически, куда-то чуть в сторону смотрит, и, кажется вдруг, так случайно. Что и не чувствовал он себя спокойнее никогда. Ведь шум не так важен, и кофе забытый второй. Минхо про работу рассказывает что-то, по-своему перебирая бутерброд, а Джисону вдруг, кажется, правда… Ну. Почему бы и нет? — Слушай, ты картошка, и я картошка… и вот картошка. Может того, это, станем комбо? И у Джисона плохо, правда, плохо со словесным выражением чувств, и кольцо дурацкое, как назло, далеко, но Минхо смотрит на него долго-долго, и ему кажется, что, ну, можно и без слов. У Минхо руки в дурацком соусе, которые он с пальцев оттирает так резко, и ругается, ругается тихо, сквозь слезы: — Серьёзно, из всего, что ты мог придумать, ты выбрал дурацкий макдональдс? Где мое дурацкое кольцо в дурацкой коробочке с гамбургером? Хан, мать, вашу, Джисон, я никогда не возьму вашу фамилию, вдруг эти романтичные жесты заразны, а ты заслуживаешь большего, чем предложение в дурацком макдональдсе. И Джисон, ну, счастлив, понимаете? И Джисон только крепче, еще крепче пальцы переплетает, вдыхая с кожи тепло, когда Минхо аккуратно ставит единственное красное сердце в его электронном календаре напротив такого простого 7 марта.