Пуговицы звенят

I

– Ну что, Серунь? Всё в силе? – В силе, в силе. Топай, Вов. Смотри, не грохнись. Юркнули в подъезд. Идём по лестнице: Серуня вперёд угнал, а я за ним. На ходу бренькают банки пива – я “Козла” взял, чтоб побаловаться, и к груди жму. Мы, знаете, без перегибов пьём, по совести, чтобы смеялось громче. Квартира у меня приличная; диванчик стоит пухлый, обогреватель пузо греет – зачем буянить? Вот стукнула пятница; утро кое-как проглочено, а день рабочий в горле застрял – надо его, значит, запить. Впустить вечер. Ну, мы и пошли. Скоро откроем. Я пятницу эту честным трудом нагорбатил. Она моя по праву. И Серёжка тоже мой. Я годами его выстрадал, чуть ревностью не удушился. За ним всегда девки табунами ходили – выбирай, какую хочешь. На тебе дворовую, на столичную расписную, только возьми. Серёжка и брал по молодости. Не глядя. Куда ветер дунет, туда и смотрит носом. Брал, а откипало быстро. А ведь головастый: примеры в школе щёлкал, в молодцах всегда ходил, и мужик в нём вырос толковый. А вкусу – ноль. Ну, думаю, не все ж пряники ему в карман. Один и мне положено. Преданный я, а злой. Всех от Серёжки отгоняю. Меня бы сторожем. Я псина страшная, мне к лицу скалиться и гавкать, а в снегу копошиться не по силам. Здоровьем уже не тот, весь по швам трещу. Это раньше прыгал, бегал сайгак молодой, а теперь так и тянет на лавку зад посадить. Да не буду причитать. Пока работается – работаем. Снег мету, с крыш сшибаю, а иногда за тракторок сяду – и чищу площадки. В общем, Вовка разгребай-ка. А ещё жалуются, понимаешь, что по утрам гремлю. Народ у нас неласковый. Сволочи; сами пробирайтесь через свои Альпы… И дальше корячусь. Ничего. Дело старое, привычное. Другое обидно. Снег, вон, с мусором чужим скребу, а до мусора своего, головного, лопата не дотягивается. Времени нету – всё другим, всё другим. Да и что мне там копаться? Что я там не видел? Неделька-другая, и опять хлама под завязку. Тут и ковша никакого не хватит… Одна мне отдушина – Серёжку отловить. Не выпить, так поморгать на него, красивого, и сигарету стрельнуть. Не подумайте, что я его цепляю, чтоб спопрошайничать. Нет, здесь другое. У меня, может, у самого пачка в кармане топорщится, а я всё равно Серёжке вру, что нету, – и прошу. А он даёт. С его рук сигареты как будто вкуснее. Я б и бычки за ним собирал и допыхивал, да это совсем порнография какая-то. Хотеть можно что угодно. Вон, маман хотела, чтоб я пальчики в филармонии разминал, с Шопеном заигрывал, на банкетке скакал – и где теперь её Вовчик? Может, другой Вовчик и с концертами ездит, и волосок к волоску у него лежит, а этот ковыряет лёд лопатой. И на голове – три волосины. Вот вам и Вовка. Мечта! Доплелись до третьего этажа. Моя дверь чёрная. Висят, подобрав животы, почтовые ящики; на подоконнике жмётся полудохлый фикус. Или не фикус. Большелапый, короче, зверь. Утром его не было. Жалко. Стоит тут, подгнивает. Зачем? – Серь. Серунь. Серуний, – шепчу я, будто собираюсь сказать что-то очень важное. Но важного я, конечно, ничего не скажу. Придуриваюсь. – Чё? – тупо уставился Серёжка. – Долго стоять будем? Вынь у меня ключи из кармана да дверь открой, чё. Подержать пиво не предлагаю, потому что не хочу. – В каком кармане? – Серёжа сдался без боя. – Штаны. Справа. Не в штанах. И не справа. Куртка, левый карман. Я стою у стеночки, жду. На пивасных банках блестят капелюшки. Рукам мокро и холодно, а морда горит. Я болею когда, над картошкой дышу – так же полыхаю. Ещё и сопли из носа лезут. Чувствую прям, как по губе, по губе катятся… Ё-о-о-о! – Нету, – сказал Серёжа. Держу улыбку в узде, чтоб не выскочила. Мне нравится, когда Серёжка руками по мне елозит. Ну, так, прогуливается. Я ж человек скромный, запросы у меня маленькие, тараканьи. Пускай, пускай роется. – Ну, значит, слева, – я вздохнул. Показушно вздохнул, мол, ну что ты там мнёшься – ну не в этом кармане, так в другом. Господи, во Емеля, а! С печи встал, глаза потирает. Ку-ку! А пальцы-то бегают, бегают… – Вов, я тебе щас фикус в зад вставлю – мигом зацветёт, – а сам ржёт. Значит, всё-таки фикус. – Мне угрожать не надо. У меня, может, Альцгеймер. Старею, Серь, старею-у-у. Эхо попрыгало по лестничной клетке. У-у-у! – В куртке ищи. Левый карман, – я глупо улыбнулся и глаза отвёл. Я б ещё его помучил, да неудобно как-то. – Чёрт лысый, вот ты кто, – и Серёжка вынул ключи. Он открыл дверь, и мы ввалились в прихожую. Сейчас как вдарим! Прям в ботинках я пошёл к столу, чтоб банки поставить, и обратно иду. – Дверь не закрывай. – Ты куда? – Серёжа стягивал ботинки, тоже наводил грязи. – Фикус забрать. Он выпятил губу и кивнул. Думает, наверное, какой я дурак. А зверя я всё-тки забрал и вернулся. Тяжёлый такой горшок. На кухню его снёс. – У тебя ж цветов отродясь не водилось. – А вот завёл. И документов никаких заполнять не надо. Серёжка уже сидит на диване, пальто на крюк повесил. Я скорей запер дверь, обувь – в сторону, и свою тряпку пристроил рядышком на крюк. И вдруг я задумался, затормозил. Серёжа, слышу, банки откупоривает, а я в прихожей стою. И смотрю на его пальто. Взял за рукав, за другой. Ворсистые. Потом взгляд скакнул на пуговицы, поплыл сверху вниз. И споткнулся. Одной не хватает, последней. Взял пальто за подол, чтоб ближе глянуть. И точно: нитки болтаются и дырка пустая. И кто тут дурак, кто чёрт? – Вов, ты чё там застрял? – весело крикнул Серёжа. – Да ничё. Думаю, почему ты дурак такой, – я отпустил подол и к Серёжке иду. – Это ж беда, Серь. – О как. И что надумал? – он протянул открытую банку. И лыбится. Меня от этих улыбок под корень срезает. Башка пустая сразу. Пиво можно лить. – Да, эт самое, – я взял банку и замялся, забубнил. – У тебя пуговицы нет одной. Пальто каждый день носишь, а не видишь нихрена. – Да? – он сощурился. – Ну и ладно. – Вот тебе и ладно. Я сел к Серёже. Он глотнул пива, и я вдогонку. Проржали весь вечер – и ночь прихватили. Серёжа рассказывал анекдоты, те же, что и всегда. По кругу. Но как рассказывал – умора! Умеет, ничего не скажешь. А потом смотрели “Папиных дочек” по “Субботе”. Не знаю, зачем их в три ночи пускают. Там ещё Пуговка эта... Привязалась, зараза. Серёжа опух и надорвал глотку – смех у него, как у Панкратова-Чёрного в “Жестоком романсе”. Ещё и по колену меня хлестал. Я весь скукожился и не знал, куда приткнуться. Думал о пуговице. Но есть Бог на свете! Серёжик отсмеялся и руку на меня положил – оп! Я чуть не помер. – Вован. – Э? – я вздрогнул. – Спать хочу, – и громко рыгнул. – Можно тут задрыхну? На диванчике. – Нужно. Я хотел сказать “можно” и смутился. Диван весь засранный. Фантики, крошки, жирные пятна. Свинарник, да Серёжик непривередливый. Смахнул всё на пол и лёг. Я ему подушку с пледом всучил, а то лежит тут, бедный родственник, пополам согнулся. Маленький такой, хороший. – Пасиб, Вов. – Да чё уж там… Я вырубил телик, погасил свет и закрылся на кухне. Полил фикус из чашки, теперь в окно смотрю. Знаю ведь, что не усну. Нервяк накрыл и колбасит. Эх, Серёжка, счастливый ты человек. Вдруг в башке вспыхнуло – пуговица. А мне ж скучно, пиво в мозгах гуляет; дай-ка с пальтишки своего ковырну – и Серёжке пристрою. Он, наверное, и не заметит, а мне, знаете, приятно. Как от тела отрываю. И пошёл ведь! Враскоряку. Шебуршил, как вор в чужом доме. Нащупал кое-как пальтишки, своё и Серёжкино, через плечо перекинул – и на кухню. Там у меня где-то коробка жестяная от чая стоит. Определил её под мелочь хозяйскую. Иголочку нарою, ниток моток. Кинул пальтишки на стол, погремел по ящикам, повздыхал и нашёл коробку. Ещё погремел, ещё повздыхал – вот и нитки с иголкой. Щас такой мастер-класс покажу! Пуговицу свою я содрал легко, дай теперь нитку в ушко вдеть... Жопа бухущая. Тычу ниткой и всё мажу, мажу. Потел долго, а когда вдел, меня и жахнуло – мне ж теперь иголкой в пуговицу тыкать, а там четыре, сука, дырки! Четыре! Ё-о-о-о… Но я не сдался. Долго мучился, а пришил. И как пришил – хоть режь, хоть жги! Вот выйдет Серёжка на улицу, зашагает гордо, вразвалочку, как медведь по поляне, а на пальто пуговка моя блестит. Круглая, медная, как пятак. Мне ж неймётся. Мамку, понимаешь, из себя строю. Зато дурака моего не продует. Да чёрт с ними, и с пуговицами, и с мамками. Главное, что к Серёжке притрусь поближе. Буду на нитке у него болтаться, тереться о ворс, и каждый день мне радость и праздник. Серёжка вдруг спросит, чёй-то я расплылся, а я ему: да так, пустяк. Настроение хорошее, Серунь. И дальше улыбаться буду. Не удержусь. Гордость моя маленькая! Всё сам; своими руками шито! Значит, буду и я закругляться. Заслужил Вовчик. Спрятал нитки с иголкой в коробку, убрал её в ящик. Устал. Взглянул на фикус последний разок, выключил свет и понёс обратно вешать пальтишки. Нормально, без тряски донёс – и в постель. Из форточки дул ветер, а мне и мягко, и тепло. Удобно. Я закрыл глаза. Повернулся на бок. И заплакал.

II

Опять у меня щёки горят. Прятаться негде. Позор мне до гроба. – Умоляю, Вов, чё это такое! – смеётся Серёжа. – Да знаю я, знаю! Я ж как лучше хотел. Серёжа надел пальто и стоит, красуется перед зеркалом. Я прячу лицо в воротнике свитера. Умираю. – Рукодельница ты моя! Светлы рученьки, тонки пальчики… – Замолчи. – Ну ты глянь, со своего сорвал, – он не унимался и теперь теребил моё пальто в руках. – В час отлива возле чайной я сидел в ночи печальной… – Серь, ну чё ты к херне прицепился, – я бубню в ворот, не вылезаю. – Сразу меня в девки записал. Хочешь, прям щас срежу! – Да нет уж, не срезай. Это стиль, Вов. Все пуговицы чёрные, а эта – медная. Символизм! Как тебе такое, а? – Хуизм, – я щас заплачу. – Ну всё, всё, Вован. Я по-доброму, а ты нахохлился, – он легонько боднул меня плечом. – Ты чё прячешься-то, дуралей? От кого? – От себя, – и всё равно лица не показываю, обижаюсь. – И как оно? Прячется? – Нет. – Эх ты, Вован. В кого ж ты нежный такой. Ну прям мякиш белый, а. Молчу. Вроде, ещё обижаюсь, но совсем немножко. И нет во мне ничего нежного. Я по утрам капризный очень и всех ненавижу. Серёжу тоже ненавижу. Просто не так сильно. – Нормально всё, – я спустил воротник и громко дыхнул, аж в ноздрях засвистело. – Вот, так и надо, Вов. Так и надо. Он засуетился. И я волнуюсь. – Серунь, – и тряхнул его за рукав. – Может, пройдёмся завтра? Без бухла. Так, жопу размять. Я уже скучаю. И правда: как девка мнусь. Всё мужское повыветривалось, только сиськи не растут. Худой, как трость. – Ничего не обещаю, – он распахнул дверь. – Давай я звякну, как надумаю? А то воскресенье, сам понимаешь. Впереди понедельник маячит, ничё не хочется. – Понимаю. Не понимаю. Вот я б по первому зову хоть под воду, хоть на небо. – Всё, Вован, на созвоне. – Ага. Я хлопнул его по спине, он махнул рукой. Шаг у него лёгкий, будто и похмелья нету, и не пил вовсе. Летит, летит по лестнице, и скрылось тело, скрылась голова. Так спешат к тому, кто ждёт. По себе знаю. Ну, не буду нервы на кулак мотать. Щас надумаю херни, поверю и опять заною. Будет и хорошее. Если пуговицу мою не сбреет. Но с прогулкой не срослось, да пятница всё равно моя. Так же собирались и пили. Я и Серёжа. А как-то раз смотрю, а пуговочку мою и тютюкнули. Чёрная теперь торчала. Как остальные. Тут же она мне в глаза бросилась, и тут же меня рубануло. Уж Серёжке не сказал, что заметил, а только посмеивался, похрюкивал. Принимал все хлопки его, все кивки; жадно ловил “Вовочек” и “Вовиков”, как псина голодная. Снова у меня засели, и снова Серёжа банки откупоривает, а я в прихожей пальто его держу. Как влитая сидит пуговица. Тонкая нить. Аккуратная, а крепко вошла. Не мужская это рука. Женская. Серёжа так не умеет, да и всё равно ему. Так бы и ходил с медной. С моей. – Вован. По-другому голос звучит. Я к Серёже не иду – стою в прихожей спиной, не повернусь. Так легче. И ему, и мне легче. – Я тут, знаешь, познакомился с одной, – он помедлил. – Милая девчонка. Не кочерыжка, лицом ничего. Не умывальник. – Как зовут-то? – делаю вид, что в карманах роюсь, зажигалку посеял. – Настюха. – А когда вы это? – долго копаюсь. Палевно очень. – Да недели три назад. – Крутяк, Серь. У тебя по жизни пруха, – я последний раз сунул руку в карман пальто. Пришлось развернуться. Неприлично долго копаться, и скоро плюхнулся на диван. Колется везде. Жжётся. – Да ты не расстраивайся, Вован. У меня попёрло – и у тебя попрёт. – Ага. Так попрёт, что крякнешься, – и банку взял, пиво хреначу. – И грудастая будет, и учёная-разучёная… Всё моё будет, что в девке есть дельного. А я-то знаю, что ничего у меня не попрёт. Клёва нет у меня на девок. С чем родился, с тем и хожу. – Вот! Это нам нравится, это мы уважаем, – Серёжка широко улыбнулся. – Себя любить надо, Вов. Штык выставил – и вперёд. Не помню, что дальше было. Одно точно – пить вместе редко стали. Крадут мою пятницу, под носом у меня крадут. А чё делать? С тоски накупил томатов и перчиков, рассаду устроил на подоконнике. И про фикус не забываю. Он первый у меня, самый важный, а остальное так, пустоту забить. Сука эта Настюха. Не видел её никогда, а прочно знаю, что сука. Она меня срезала. Под корень, что было. А эта пуговица, может быть, годами Серёжку ждала. Злости не хватает. Давлю слёзы ночами. Ё-о-о-о…

III

– Переезжаю я, Вовик. Серёжка стоит на пороге, блестят чёрные пуговицы. Он и шагу не ступит. Боится. Я вдрызг пьяный. Несёт от меня – мама, не горюй и писем не пиши. А мне и не стыдно, совесть не грызёт. Нечего там грызть. Кости топорщатся. – С Настей? – С Настей, Вовик. В Москву. – В Москву… Смотрю в лицо его. Ничего не узнаю родного, нет в нём ничего моего. В нём всё Настино, а я выветрился с пивом. Снегом растаял. Чую, слёзы льют. Ни к чему, зазря. Серёжка смотрит с опаской, ногу левую чуть позади держит, чтобы, вдруг что, резче оторваться от пола – и бежать. Что я ему, сумасшедший? Дурак – да. Такого не на каждой улице встретишь. А встретишь – удирай. Не дай Бог влюбится. Я голову опустил, сжал кулаки. Последний шов лопается, и отлетают стежки. – Вовчик, я ж не бросаю тебя. Не отказываюсь. – Молчи. – Я семью хочу, Вов. Он тянет руку. Я одёрнулся. Не даюсь. – Вов… Я стиснул зубы. Кулаки онемели от натуги. – Ну Вов! Ты друг мой, слышишь? Лучший. Единственный. И я разрыдался. За грудки его схватил и запихнул в квартиру силком. Серёжа не сопротивляется, не бьётся. Так надо. Я его как тряпку трясу. Туда-сюда мотаю, мучаю, мучаю, как он меня мучил. И реву. – Да я ж тебя… Да ты… – Хватит, Вов. Перестань. Перестань! А я злее его трясу, громче ору, как никогда не орал. Швырнул Серёжу в стену. Сдираю пуговицы. Одна! Вторая! Третья! Все на пол летят, скачут, звенят. Голое пальто. Чистое. Никем не тронутое. Мой, мой, мой! – Я бы все пуговицы с себя содрал! Все содрал – и все тебе! Вот сюда бы, сюда пришил! – и стучу кулаком ему в грудь. Света не вижу, мир перед глазами плывёт. Серёжа. – Все, все! На тебе, на! А пуговицы все валяются, нечем швыряться. Я упал на колени, и тяжело спине, и не разогнуться. Болит, а не пройдёт. Не зашьётся, не забудется. Глаза чёрные, глаза чёрные смотрят, на полу раскиданы. Я прячусь. Купит Серёженька, упущенный мой Серёженька новое пальто. Или куртку на молнии, чтобы пуговиц не рвали. Купит, и всё у него впереди. – Вовонька… Тихо в квартире. Тепло голове, жарко лицу, катится пот. Серёжка сел рядом, щёки мне гладит. И смотрит. И молчит…