Сто дорог — все к тебе

— Принесу тебе цветов полевых, мы разделим эту грусть на двоих. Незаметно так закончится день, И луна выйдет в тень.

Солнце льётся в высокий оконный проем, по дорогим коврам проползает ближе, щекочет Эве лодыжки. Оно поднимается выше, — а она все не собрана. Проспала: всю ночь ворочалась, сомкнув глаза лишь наутро. Тихая ругань летит с наспех подкрашенных губ. Пальцы Эвтиды ловко вплетают золотые нити в ещё влажные волосы. Впервые за долгие дни она вдумчиво выбирает украшения из резного ящичка, а не цепляет что попало, лишь бы все вокруг велись на этот фальшивый нарядный фасад. Эва бережно достаёт, пожалуй, самое ценное из своих редких сокровищ. Застегивает на тонкой шее цепочку с серпом-полумесяцем и думает: он разглядит за блеском и звоном золота черную, глухую печаль. Незачем искать в сундуке свой дорогой заморский шёлк, если они оба видят, в какой плотный бархат траура она замотана. Не вылезти. Однако именно сегодня ей хочется несмело выбраться из пут. Увидеть в мутном отражении каплю жизни — в глазах, резких движениях рук или неестественной кривой улыбке. Умаявшись, Эвтида корчит зеркалу лицо. Она безбожно опаздывает. Афири нежится в солнечных лучах, трётся о ноги хозяйки, дугой выгибая спину, и грациозно запрыгивает на прогретый известняковый подоконник. Она смышлена и лукава, как и всякая кошка, потому без труда обнаруживает вторженца. Притаившийся снаружи Ливий выдаёт свое присутствие, потому что Афири ласково тычется ему в ладонь. Больше всего не хотел пугать Эвтиду. Когда та не явилась в оговоренное время, Ливий забеспокоился. Для Эвы нацеплять по пути неприятностей, словно пустынных колючек — дело техники. Он не ждал, пока снаружи соберётся толпа или прогремит гнев эпистата. Поспешил к жилищу на границе поселения, заранее опасаясь того, что увидит. В доме маячил тонкий силуэт. Задумавшись, Эвтида растирала на запястьях парфюмерное масло, что Ливий сам ей дал. Утопла в мыслях, никого не замечала. Утренний сквозняк услужливо донёс до мужчины аромат свежего яблока и сладкого жасмина. Ливий направлялся к двери, но замер под окнами Эвтиды как шалопай, неуклюжий любовник. Замер и залюбовался. Пока хитрая кошка не прервала немого созерцания. Эва вздрагивает, вскидывается — руки перед собой, готовые защищаться или отбиваться. Ливий видит её рефлексы, и сердце его обливается кровью. На его губах мягкая извиняющаяся улыбка, а с Эвтиды сходит вся резкость, когда она видит, как нежно он чешет Афири за ухом. Дикая кошка позволяла приближаться только Эве. И Исману — раньше, до того, как... Шезму снова становится тенью: не ругает лекаря за то, что подсматривал, не журит питомицу и даже не собирается быстрее. Застывает посреди не-своего огромного опустевшего дома. В невыспавшихся глазах — тоска, способная до краёв заполнить все кувшины фараона. Где-то сокровенно шелестят листьями пальмы, доносится с псарни голодный лай, женщины за работой нестройно напевают деревенскую песню. А здесь — только Эва и Ливий, загородивший собой солнце. Кошка спрыгивает и скрывается в ближайших кустах, оставляя их наедине. — Что задержало тебя на этот раз, милая госпожа? — лекарь подпирает рукой подбородок, уложив локоть на широкий подоконник, наклоняется вперёд. Голос слаще финикового сиропа. Снаружи какая-нибудь глазастая кухарка уже наверняка заметила, как недвусмысленно Ливий ошивается у дома Эвтиды. Заметила, что прячет за спиной. — То же, что и раньше. Эва подходит поближе, тепло Ливия окружает её, успокаивает. Она задумчиво касается лучей подвески-солнца, что лекарь теперь носит на груди. Рядом с ним мрак рассеивается. Под тяжестью непролитых слез опускаются длинные ресницы. Ливий большим пальцем едва ощутимо проводит по тёмным кругам под глазами девушки, словно одним прикосновением способен смахнуть эти тени с осунувшегося, не терявшего красоты лица. — Сделаю тебе новый настой. Вдруг повезёт? Удача любит упорных. Весь он — ободряющий, верящий в лучшее во что бы то ни стало — больше иных вселяет надежду. Эва открывается. Позволяет себе сжать его ладонь, переплести красивые пальцы в золотых спиралях колец со своими. Отражает его собственный свет, делается сильнее и ярче. Ливий раскрывает секрет, доставая из-за спины букет подвявших на жаре белых цветов. Ветки жасмина, где раздобыл — даже угадать невозможно. Вкладывает Эвтиде в руки, накрывая поверх своими. Один язык их жестов говорит о близости и доверии отношений нежнее любой поэзии. Его улыбка по-мальчишески наивная, какая-то совсем юная. Эва отвечает на неё шокированным вздохом, выгнув выразительные тёмные брови. Запах из аромамасла бутонами распускается прямо под носом. Шелком лепестков льнет к ореховой коже, сгоняет на нет раскаленный египетский зной. Едва ли ей в жизни дарили цветы. Эва и не знала, что в пустыне растут такие красивые. Травами увлекался Исман, не она. Такой широкий жест смущает Эвтиду; вместо того, чтобы ляпнуть колкость, она отводит взгляд и прячет в листьях нос. Разлившийся по высоким скулам жар подсказывает Ливию правду. — Придётся увести подальше лекаря из Пеллы, пока ещё что-нибудь не сотворил на радость сплетницам и завистницам, — Эва бубнит, с великой осторожностью неся при этом цветы к старой засаленной вазе. Она будет видеть их, засыпая и просыпаясь, и, может быть, это заменит ей новый настой? — Как будет угодно горемычной госпоже из Гермополя, — слышится прилетевший в спину ответ. Эва не видит, но улыбка Ливия ощущается на губах засахаренными персиками. Ливий знает, что она улыбается тоже. Мужчина терпеливо ждёт у двери, пока Эва вносит последние штрихи в образ: подводит глаза золотом, цепляет громоздкие серьги и приглаживает косички. Но блеск глаз в мутной плошке зеркала дарит не бижутерия, а улыбка. Ливия или её самой. Сегодня она будет свободна хотя бы до заката солнца. Пусть изойдется в ругани Амен, спустит на неё всех собак и охотников, пусть под эпистатом разверзнется земля и утащит его прямиком в Дуат — она будет свободна и даже не глянет в его сторону. Эвтида гуляет сама по себе, как Афири. Однако её трусливое сердце счастливо, что их с Ливием пути сплелись в одну дорогу. Ливий пытается подобрать слова на египетском, затем и на греческом, чтобы вывести подходящее красоте Эвтиды. Не находит — видимо, ему придётся овладеть новым языком. Они бредут по поселению плечом к плечу, вокруг течёт неспешная жизнь деревенских окраин вдали от столиц и храмов. Только далёкие вершины древних пирамид следят неустанно за каждым. Эвтиде кажется: все взгляды направлены на неё. Ливий мельком осматривает местность, замечает охотников, оторвавшихся от работы, чтобы поглазеть на Эвтиду. В их выражении не восхищение — завуалированная плотоядность. Эву прозвали красавицей, Ливий сам слышал, но он также знал, что из уст таких людей лучше не получать комплиментов. На службе фараона почти не отыщешь людей честных, Ливию чаще встречались те, которые пользуются сопутствующей власти силой. Лекарь неосознанно выступает вперёд, прикрывая Эвтиду. Знает её страхи. Пока на пути не вырастает предводитель хищников — фигура Амена внушает какую-то безысходность. Эпистат пахнет храмовыми благовониями и кипящей кровью. Эвтиду начинает мутить и мелко трясти. Эти двое не знают, что Амен наблюдал из тени, соколиным взором ловил, как дрожали от радости ресницы Эвтиды при виде подаренных цветов. Рычание снежного барса заглушило звон начищаемого оружия, лошадиное ржание и бормотание отчитывающегося Тизиана. Громом раскололо ясное небо. — Эвтида. Работаешь как попало, а гулять время находишь. Не голос — сплошная угроза. Эва моргает, у неё перед глазами красная пелена, занесенный над Дией кинжал. Открывает глаза и видит не то, что ожидала: прямую спину Ливия перед собой. Ошибается тот, кто думает, что лекарь безоговорочно добр и мягок ко всем. Он замечает, как оглядывает эпистат сжавшуюся Эвтиду, как ползёт его взгляд по длинным стройным ногам, спотыкается на изгибе обнажённой талии. Ливий видит, как наливаются гневом бесцветные глаза, узрев два кулона, вышедших явно из-под руки одного мастера. Уроженцу Пеллы хорошо известно, к чему приводят такие взгляды: ему приходилось лечить многих девушек. — Никакой работы на сегодня не было, господин, — Эва старается подавить в себе страх и отвращение, ищет хоть каплю почтительности, лишь бы не придирался дальше. Потупив взгляд, высчитывает забившиеся в сандалии песчинки. — Это недолго исправить, — звенит приговором на эшафоте. Амен вставляет палки в колеса из вредности. Может быть, он и не опустится до низостей, но одного его присутствия достаточно, чтобы Эвтиду одолел ужас. — Здесь нечего исправлять, — привычно нежный Ливий открывается с иной стороны. Солнечные глаза не сияют — угрюмо испытывают терпение Амена. Эвтида выглядывает из-за его плеча. Ливий не из тех, кто в присутствии эпистата склоняет голову. Они на одной стороне, потому что на другой — чёрная хворь. Однако лекарь в этой борьбе не черствел сердцем, не шёл на сделку с совестью, не терял гибкости ума. Признаться честно, он не боялся Амена. Его власть заканчивалась там, куда ступал Ливий. Его сила не только в неприкосновенности заграничного учёного господина, но и в открытости намерений. Он ни в чем перед эпистатом не повинен, а потому смотрит прямо и гордо. Клятва лекаря — спасать слабых. Нападки Амена делают Эвтиду слабее, и потому он здесь. Не из желания обладать Эвой — из стремления уберечь. Это длится недолго. Амен уважает силу (наверное, только её). Замечает несгибаемую волю лекаря, готовность словом, делом, спиной и грудью защитить Эвтиду. Эпистат решает, что сегодняшний день слишком ленив для кровопролитий — работы и правда нет, солнце нещадно жарит даже в тени папоротников, тростников и пальм. Стоит вернуться в свое жилище и достать склянки с маслами. В конце концов, Амен раздражённо вздыхает и уходит, не желая в слова облекать поражение. Приблизившись к Тизиану, выясняет, что горячий ветер донёс до помощника все подробности случившегося разговора. — Не сочти за дерзость, господин, но чести достойного мужа послужит не становиться третьим колесом исправной колесницы. Амен глядит на товарища исподлобья. Ослышался ли? — Хватит тебе таскаться в дом Анубиса к этой лекарской подручной. Не в меру умные речи. Тизиан лишь с улыбкой отводит взгляд. Амен не знает, что сегодня тот снова потащится в дом Анубиса. Амену сегодня не везёт: его удел на вечер — отмывать в одиночестве от масла тучу стеклянных тар. Недостойная эпистата работа. Эва думает, что отделалась лёгким испугом, и они разошлись почти дружелюбно. Ливий, потеряв всю враждебность, улыбается ей ослепительно. Уже ничего не опасаясь, он берет её руку и ведёт за собой. У Эвтиды в душе посреди выжженной пустыни цветёт жасмин, оживает застывшее, забывшее биться сердце. — Рядом с тобой совсем нечего бояться? — она с улыбкой шепчет в сторону, зная, что Ливий все равно услышит. — Разве что крокодилов в Ниле — я далеко не боец. Поэтому туда мы сегодня не пойдём. Сорвавшийся с розовых губ Эвтиды смешок становится Ливию наградой. — Ещё есть к чему стремиться, — бросает она, не ожидая ответа. Но Ливий вдруг смотрит через плечо ей в глаза, в них — любовь и решительность. — К тебе, милая госпожа. Я буду стремиться к тебе.