Чай для особых случаев

      Хенджин, разинув рот, даже не пытается скрыть своего удивления. Просто пялится, пропуская мимо ушей слова экскурсовода. Кстати, о нем.       Он явно перестал горбиться, его всегда детское лицо похудело; эти щеки, что Хенджин в свое время активно мечтал зацеловать, растаяли, забирая с собой остатки мальчишечьей нежности. Похоже, он больше не носит клетчатые рубашки и не красит ногти черным лаком, который Хван много лет назад безразлично закинул в дальний угол ящика. Теперь Сынмин — взрослый молодой человек, с темными кругами под глазами, ходит в черном пиджаке и с важной миной на лице. Все-таки не соврал, что пойдет работать в сферу культуры, еще когда-то давно, когда и трава была зеленее, и они, два олуха с горящими глазами, думали, что для них не будет ничего невозможного. Ну или так думал Сынмин, а Хенджин просто шел за ним, слепо веря каждому слову.       Весеннее солнце яркими лучами пробивается сквозь стекло панорамного окна, возвышающегося над лестницей; где-то вдалеке висят картины, одна за другой усыпая всю поверхность теплых стен, а особо большие полотна гордо занимают целые залы, обращая всеобщие взгляды на себя. И если бы не этот маленький нюанс в виде живого Ким Сынмина, Хенджин определенно обратил бы свое внимание на шикарную хрустальную люстру.       Ким все что-то говорит да говорит, кажется, что про «Амура и Психею», как вдруг его горящий взгляд останавливается на обжигающих глазах. Замолкнув на секунду, Сынмин прокашлялся и продолжил вещать, с еще большим энтузиазмом погружаясь в мифы Древней Греции. Хенджин, кажется, забыл, зачем он сюда пришел: преисполниться познанием и вдохновением, так сказать, перед написанием дипломной работы. Походы в музей всегда помогали; иногда Хван мог часами сидеть и медитировать напротив великих произведений искусства, а потом брать и бежать в мастерскую, чтобы сгорбиться над своей очередной задумкой и просидеть так до начала утра.       Он не видел Сынмина шесть лет. Хенджин не сказал бы, что как-то поменялся с того времени, когда он регулярно таскал этюдник и холсты в училище и пахал еще больше, чем сейчас. Со стороны, наверное, виднее. Теперь он не курит вовсе, отдавая предпочтение тратить деньги на более качественные краски; он больше не красит волосы, но в гардеробе все так же стабильно присутствуют конверсы.       Следуя за толпой, Хенджин не перестает краснеть. Здесь слишком душно, в то же время невероятно холодно; узкие коридоры сменяют собой большие выставочные залы, а Хван все идет и идет, как тогда, уже не фильтруя то, что ему говорят. Невозмутимость Сынмина поражает. Неужели он забыл? За эти шесть лет жизнь разнесла их на разные концы мира и, видимо, решила снова свести, так не уж то и правда мог забыть? Уже не нужен никакой скетчбук, а грифель карандаша сломался и теперь валяется где-то на дне сумки, похоже, и сердце Хенджина лежит где-то там же. — Привет, — похороненное чувство, что Хенджин закопал в себе много лет назад, постучало в крышку гроба. Что было бы, если бы тогда Хван не зассал и выложил все, как оно есть? Тогда бы он навряд ли улетел в Италию, ему бы не разбили там сердце, да и он сам бы похожим не отличился, наверно. Но это всего-лишь «бы», которое стало реальным прошлым, — Не знал, что ты вернулся. — Да, пару месяцев назад, хотел немного отдохнуть перед дипломом.       Кровь прихлынула к лицу. Только сейчас Хенджин понял, что эта несчастная экскурсия уже закончилась, а сам он балансирует между двумя состояниями: хвататься за голову или стоять в ступоре, и пока что у них ничья. Сынмин с невозмутимым взглядом предложил: — Не хочешь поговорить? Все таки столько лет не виделись.       У Хенджина точно засосало под ложечкой. Просто скажи он те три простых слова тогдашней весной, был бы он счастлив сейчас? Чужое лицо окрасила очаровательная улыбка. Сынмин не выглядел смущенным или расстроенным, будто вся его невозмутимость разом захватила другие эмоции. Хенджин точно больной, раз согласился на это самоубийство.       Хван не помнит, на чьей квартире они сейчас бухают. Да разве это важно? Музыка не насилует уши, скорее крики пьяных студентов доводят окончательно, от чего Хенджин решает вывалиться на прокуренный балкон. Его потряхивает, может стоит пить меньше алкоголя?       На улице горит одинокий фонарь, слабо светя в пыльные окна балкона, через них же пробивается легкий сквозняк. Хвана пробило до дрожи, а пальцы на ногах скрутило. Черт, он забыл взять тапочки? Где-то сзади слышится звук открывающейся двери. — Хен, ты чего? — тяжелая рука опускается на плечо, Хенджин чувствует спиной, как что-то теплое прижимается сзади. От Сынмина веет алкоголем и весельем, что бьет фонтаном сквозь все щели. Успешно закрыв сессию без единой отметки «хорошо», Ким решил напиться и забыться, прихватив бедного Хенджина с собой. Сынмин сиял. Хван мог без зазрения совести сидеть и слушать часами, как говорит младший, смотреть на то, как горят его глаза. Не было бы ни дня, когда бы Сынмин не находился в центре внимания любого круга, будто каждый жаждет оторвать себе лакомый кусочек и место поближе к этому парню.       Хенджин сам не понимает, как он оказался ближе всех этих бедолаг к Киму. У младшего определенно открыты все чакры. Вместе они мечтают как-нибудь покорить этот мир, и пока что у Сынмина это получается чуть лучше. — Душно там, а ты как? Мне кажется, ты как-то уж много выпил, — смотрит взволнованным взглядом, накрывая теплую ладонь на плече своей холодной. Сынмин жмурится, рястягиавя пьяную улыбку на все лицо: — Я в порядке, выпил поменьше Чанбина, — врет. Это выдают пьяная шаткая походка и более развязная и невнятная речь, — Выглядишь так, будто хочешь что-то сказать.       Вот сука, будто в голову залез и растормошил все самые тайные желания Хенджина, ему это явно приносит удовольствие. И смотрит так невинно, будто не догадывается, а ведь и правда не догадывается, просто чувствует все так, словно у него есть ебучий третий глаз, которым он сканирует всех людей. Правда в том, что Хенджину действительно есть что сказать. Бесконечно много и даже больше. Хочется нажаловаться, что от одного только упоминания о Ким Сынмине душа Хвана улетает куда-то на Марс, от чужих прикосновений по коже носятся не мурашки, а кабаны, и что только от мысли, в которой Хван боится быть отвергнутым, сердце разом пронзают сотни ножей. Нет, так жить невозможно, сил его больше нет! Подбирая остатки разума в одну кучку, Хван панически думает, что бы ему такого завирательного ответить? Сказать все как есть? Нет, сложно все это, да и не хочется портить своим признанием их дружбу. — Да так, думаю о том, какой ты милый, а так больше ни о чем, — отшучиваясь, Хенджин сам подписывает себе смертный приговор.       А потом как-то все. Учеба, отчисление, работа, потом опять поступление, поиск новой работы и новой жизни. И в эти новые рамки больше не вписывалась ни его дружба с Сынмином, ни уж тем более факт влюбленности в друга. Постепенно отдаляясь друг от друга, они и вовсе потеряли связь на последние несколько лет. Хенджин не страдал, с достаточно легким сердцем отпустив свою первую влюбленность, про которую, казалось, он забыл.       Но вот он, уже взрослый Сынмин, берет того за руку и напористо тащит прямо в Тартарары без билета назад. Так он же никак не изменился: все так же манит к себе, приковывая взгляды десятков людей, что увлеченно слушают его болтовню. — Все-таки дошел до музея? — между делом вставляет Хван, когда понимает, что они молчат весь путь. Воспоминания о прошлом стали приятно греть душу, все же то время было хорошим. — Я же грозился тебе еще на первом курсе, — хихикает младший, наконец заводя старого друга в небольшую комнату, — Представляешь, мне даже кабинет выделили, веду тут одну научную работу, изучаю историю эпохи Возрождения—… — дальше Хенджин уже не слушает, уходя в непонятный транс от нового звучание знакомого голоса, — А ты все так же рисуешь? — Рисую, — Сынмин улыбается своим мыслям, доставая потрепанную цветную коробочку, — Подожди, ты же не шутишь сейчас?       Младший так и застывает с коробкой в руках, непонимающе уставившись на Хвана. Тот искренне удивился, казалось, такому обыденному предмету. — А… а-а-а, — до Сынмина долго и упорно доходило, пока он не опустил свой взгляд на надпись, что была на коробке.       «Чай для особых случаев» — выведено аккуратным почерком. Надпись уже немного стерлась, но все так же хранила в себе старые воспоминания. Ким смутился, опустив голову, продолжил заваривать чай: — Ты не подумай, но мне так нравится то, как мы это придумали, тем более это написал ты, я не мог просто взять и выбросить его.       Сердце Хвана прорвало дно сумки и рвануло к центру Земли.       Забавно было еще в конце школы сидеть на мрачной, но такой уютной кухне дома у Сынмина, и вместе готовиться к экзаменам, которые они оба дружно пересдавали. В какой-то момент в организме Хенджина скопилось критическое количество кофе, от чего его уже тошнило. — Давай я тебе лучше чай с ромашкой сделаю, он и от поноса, и от золотухи поможет, — смеясь, предложил тогда Сынмин. — Быстрее умереть? — Хенджин скептически уставился красными глазами на друга, — Давай, все равно от чего бегать ссать, тем более сегодня день особенный, — не подумав сказал Хван, тут же опомнившись и попытавшись придумать оправдание своим словам. Чего пугаться? Вот только именно сегодня, когда он в очередной раз страшно опаздывал в школу, а Сынмин, такой умничка, стоял и терпеливо ждал Хвана, покрывая друга отборным матом, Хенджин вдруг осознал, что ему в общем-то нравится Ким Сынмин. Не как друг. А как человек, которого хочется целовать, а которым хочется быть 24/7 вместе, с которым бы вместе было не страшно улететь до Луны. — Этот случай можно считать особенным? — Думаю да.       А потом, спустя еще пару часов, они оба пришли к выводу, что чай на особый случай не так уж и плох.       Хенджин уже и забыл об этой мелочи спустя эти годы, но стоило увидеть буквы, что складывались в волнующие душу слова, это скребущее чувство вновь зашевелилось внутри. — Я забыл про его существование, — к черту эти шесть лет. Нет, они не были ошибкой, просто Хван сам упустил свой шанс еще когда-то давно. Сынмин поднял свои щенячьи глаза, надо же, они никак не поменялись. В них читалось что-то неуловимое, что Хенджин слабо понимал. Сожаление? В груди защемило. — Я скучал все это время… — они расселись по разные стороны небольшого стола. Он скучал. Емае, он скучал! — Но мне будто что-то не давало попробовать найти тебя. Я просто как-то жил, не хотел наверно еще чем-то голову морочить, — поджимает губы. Хенджин прекрасно помнил это выражение лица: Сынмин готов расплакаться. Удивительно, но быстро собрав свою волю в кулак тот быстро проглотил волнение, продолжая помешивать сахар в чашке. Я тоже, — застывает так и неозвученное предложение буквально в воздухе. — Помнится, мы договорились пить его только по особым случаям? — ни к месту вспоминает Хенджин, поднося кружку к губам. — Этот можно считать особенным?       Хенджин улыбается. Теперь он не глупый подросток, свой шанс не упустит. — Да.