сад в пустынных песках

sweet desert rose, this memory of hidden hearts and souls...

[🌼🥜⚱️]

Эву бесило, когда приходилось рано вставать после бессонных ночей и в спешке (всему виной утренняя проверка) надевать на себя громоздкие украшения и парчу, стараясь не зацепиться звенящими ножными браслетами о подол; сердило, когда охотники, снующие по улочкам их невзрачного поселения, позволяли себе грубое отношение к простому люду; обижало, когда Амен жёстко оседал её, не разрешая высказывать своё мнение о распространяющейся хвори и проходящей охоте на черномагов; расстраивало, что лунные ночи были так скоротечны, а белоснежные стаи ибисов очень редко пролетали над этой частью пустыни. Единственное, что Эва любила — это зарываться ногами в мягкий влажный песок, прячась от чужих глаз в зарослях высокого тростника, растущего по берегам Нила, и не думать абсолютно ни о чём, оставив навязчивые мысли и переживания вдали от журчащей воды. Больше этого она любила лишь те моменты, когда Ливий её находил. — Снова грустишь в одиночестве, милая госпожа? — не голос — мурчащий шорох. Ливий словно изнутри искрит осколками заката, когда маслянистый рассеянный свет, сочащийся сквозь хлопковые облака, очерчивают его фигуру. Кожа покрывается мурашками, едва мазки заката касаются её плеч. Эва льнёт ближе: Ливий — её собственное солнце. — Голова гудит, захотела проветриться, — тихо отвечает она. Почему-то с Ливием никогда не хочется лукавить, а сразу делится всем тем, что лежит тяжёлым пластом на душе и тяготит её. Тепло чужих ладоней разливается по телу приятной негой, Эва тихо выдыхает, прикрывая глаза. — Я по всему поселению искал тебя, скоро уж и охотники хватятся. — Сейчас вернёмся. Хочу посмотреть на закат. Ливий хмыкает и притягивает девушку ближе. Золотой диск опускается всё ниже. Ветер мерно колышет тростник; вдали сгрудилась кучка цапель, выискивающих в прозрачной воде рыбу, а на другом берегу виднеются мелкие кустики, за которыми тянется зелёная полукруглая стена оазиса. В голову Эвы приходит славная мысль. — Идём. Она поднимается резво, как лань, срывающаяся с места, что македонец даже не поспевает уследить за её движениями. Резкие очерки фигуры, угловатые плечи, округлые бёдра и грациозные движения — она как кошка, снующая за дырявой ширмой зеленоватой травы. Солнце путается в волнистых волосах, целует в оголённые плечи и застывает, как густая смола. Эва светится золотом сокровищ фараоновских дворцов, золотом песчинок, купающихся в отголосках последних лучей, золотом осевшей на листьях пыльцы, золотом, которого нигде в мире не сыщешь. Мысли путаются, зачарованные роем золотых мух, кружащихся как в полудрёме. Ливий трёт глаза, ослеплённый светом, который источает его возлюбленная, и поднимается следом. Эва приводит его на одинокий оазис, где когда-то встретила Сета, но та встреча не была случайной — Сет рано или поздно всё равно нашёл бы её. Судьба благоволила Эве, поэтому она подожгла звёзды, чтобы они усыпали мерцанием их путь друг к другу — путь, на котором пересеклись дорожки одного македонского лекаря и неуловимой шезму: его — широкая и залитая светом, её — тёмная и извилистая. Небольшой, но плотно заросший изумрудной растительностью оазис встречает целым водоёмом свежей воды и накинутыми тенями пальмовых листьев. Шезму умывает лицо, смачивает волосы и чувствует, как груз с души скатывается вниз вместе с вымытыми песчинками и пылью. Сморгав капли с ресниц, она замечает, что Ливий, укрывшись в тени листвы, рассматривает её со спины, и почему-то в груди что-то загорается, как крошечная искра, высеченная ударом остроугольных камней. И это жжение в груди совершенно не помогает мыслить правильно, когда взгляд Эвы находит его взгляд. На его лице — мягкая улыбка и обещание всегда быть рядом, медовые глаза рассматривают скатывающиеся с волос по плечам капли, теряющиеся в складках туники и ямке между ключиц. Он много раз сравнивал её с нимфами и дикими пустынными кустарниковыми кошками, с всегда ускользающей Луной и драгоценными необработанными, но прекрасными в своей натуральности камнями. Её сущность многогранна: Ливий влюблён в неукротимую пустынную бурю в её сердце, в песчаные водопады, спускающиеся вдоль острых, всегда напряжённых лопаток, в застывшие янтарные обелиски в её глазах, в хрустальную блестящую патоку, растёкшуюся улыбкой на пухлых губах. И он много раз говорил ей об этом. — Почему ты так смотришь? — шутливо спрашивает шезму, сверкая глазами — не трюк, а привычка. — Что-то не так? Ливий несколько раз моргает. Действительно, что не так? Они ведь сейчас одни, за ними не наблюдает никто посторонний, зато сама Эва смотрит на него так, что во рту пересыхает. — Мне кажется, что ту легенду, которую я слышал от мемфисского торговца, странствующего с караваном, сложили о тебе. — Какую легенду? — неферут тут же оказывается рядом под сенью пальмового купола, от её проворных движений кожу лекаря окропляют мелкие капли, слетающие с влажных волос. — О розе, что цветёт среди барханов. Ты не слышала? Солнце лениво катится за плавные вершины далёких дюн, окрашивая всё вокруг красновато-золотистым цветом жжёных перечных приправ. Она отрицательно качает головой. Немой вопрос светится сквозь радужку её глаз, крутится на языке, но Ливий понимает её без слов. — Есть легенда, что посреди безжизненных пустынь цветёт роза, лепестки которой нежнее и ярче, чем у любого тропического цветка. А пахнет она так, что её дурманящий аромат всю жизнь будет преследовать тебя, куда бы ты ни пошёл, — македонец загадочно улыбается, вспоминая ту историю, которую услышал задолго до того, как повстречал его удивительную неферут, и о которой почему-то вспомнил только сейчас, завороженный тем, как уникальна красота Эвы, рождённой как диковинный цветок в засушливых горячих песках. — И как же она цветёт под палящим солнцем, которое выжигает всю зелень? — она скептически выгибает бровь дугой. — Красота не всегда означает беспомощность, Эва, — поясняет лекарь. — Легенда гласит, что такой цветок предназначен кому-то особенному — тому, кто сможет перебороть себя и пересечь всю пустыню, чтобы найти его. Поэтому роза цветёт, несмотря ни на что. Несмотря на то, как это бывает непросто... — А если кто-то сорвёт эту розу до того, как избранный найдёт её? — Не сорвёт. Что есть у каждой розы? Шезму задумчиво выпячивает губы, но ответ находится легко. — Шипы. — Верно. Этот цветок не так прост: говорят, что стебли с шипами, словно заострённые наконечники копий, окутывают и защищают прекрасные лепестки, и если к цветку приближается не достойный любви этой розы, они пронзают его… Она прямо как ты, — вдруг говорит он после недолгой паузы, когда Эва, переваривая информацию, устремляет взгляд за край зеленеющего посреди пустоши оазиса, чем заставляет её вздрогнуть. — Кто? Роза пустыни? — удивляется она, поворачиваясь к македонцу. — Как и в тебе, под её чарующей внешностью скрыта невероятная сила. Ты — этот самый пустынный цветок, моя милая госпожа, — он осторожно целует её в висок, пользуясь замешательством. — И ты точно так же прячешься от всех за своими шипами. Янтарные глаза Эвы влажно блестят, на поверхности — словно тонкая плёнка затвердевшего жидкого сахара, смешанного с кипячёным молоком. В голове поднимается расплывчатая дымка над красными раскалёнными песками пустыни. Возможно, не стань она черномагом, всё бы сложилось иначе. — Что с тобой, милая госпожа? Возможно, не будь она такой бедовой, то никогда бы не встретилась с Ливием. — Кажется, в моей давно засохшей пустыне пошёл дождь. Возможно, судьба слишком благосклонна к потерянному ребёнку знойных и неудержимых песчаных бурь. Она с нетерпением облизывает губы, даже не стараясь скрыть улыбку, и целует первая. Ливий с готовностью отвечает, обвивая руками тонкую талию и слегка приподнимая девушку. Она обхватывает ногами его торс, прижимаясь ближе, и когда он нежно опускает её на примятую траву, без всяких «возможно» она знает наверняка: этот вечер, этот малиново-жёлтый закат и эта постепенно накатывающаяся ночь принадлежат только им.