Тишина

      Время близилось к утру, но мягкая пелена ночи все еще плотно стояла над столицей, не подавая и проблеска рассвета. Дворец постепенно начинал затихать от суеты, и его привычная тишина превратилась из шепчущей и таинственно-оживленной в мирную и почти уж сонную. Виктор только что прибыл: личный слуга снимал его темное пальто, покрытое привычной осенней моросью, да убирал цилиндр. Главный холл и парадная лестница были абсолютно пусты. Вся жизнь разбилась по отдельным покоям и помещениям, где текла своя неспешная рутина. Юный граф молча отмахнулся от слуги, отпустив его подальше, и узкими коридорами, не тревожа никого лишний раз, направился в нужное крыло.       Эта часть дворца была обыкновенно погружена в полумрак свечей, однако что-то ощутимо поменялось с последнего визита Виктора. Знакомые фигурные свечи из темно-красного воска исчезли со всех канделябров и светильников — их заменили простые, даже слишком, полукруглые белые. Свет от них рассеивал тени по стенам мягкими нечеткими пятнами вместо плотно сгущающегося сумрака, в котором так удобно было прятаться. Магический же торшер в одной из комнат, скрытый бархатным абажуром, источал легкое розоватое свечение, того оттенка, в который окрашивается белесое небо в ясную утреннюю пору. Таких оттенков не носили в окружении Виктора. И, несмотря на небольшой укол сентиментальной ностальгии, с непривычки он чувствовал себя странно.       Матушку в покоях юный граф не застал. Тихие комнаты были совершенно пусты: ко всей вечерней суете Виктор сильно опоздал. Лишь пройдя в саму спальню, он нашел сладко дремлющую в кресле служанку. На коленях у той покоилась недовышитая беленькая подушечка с кружевами. Будить усталую женщину он не стал. К его собственному удивлению, ее присутствие удивительно гармонировало с окружающей обстановкой и дополняло ее. Обычно подобную прислугу, в длинных закрытых шерстяных платьях, убранными в тугую прическу волосами да без всяких привлекательных форм, он и вовсе не замечал.       Тяжелые бордовые шторы были задернуты неплотно, и, обернувшись к окну, Виктор сквозь небольшой просвет приметил все то же мутно-черное облачное небо. Всего на секунду, прежде чем его взгляд наконец скользнул вниз, к стоящей возле окна колыбели.       Как и положено всему, что связано с новорожденными, она была белой. Обыкновенно такое светлое пятно выделялось бы среди темного кроваво-красного интерьера. Теперь же все еще с коридора ненавязчиво вело к этой крошечной кроватке и словно сходилось на ней одной. Но, быть может, так лишь казалось с непривычки или от волнительного предвкушения, которое нельзя было назвать ни радостным, ни неприятным.       Глубоко вздохнув, Виктор как можно тише подошел ближе и, не сумев более сдержать любопытства, заглянул внутрь. Крохотный — даже чуть меньше, чем он ожидал — сверток белых одеял да пеленок спал спокойно, без малейшего звука или движения. Наклоняться ближе было боязно и неловко, и такие чувства у юного графа, пожалуй, могли возникать только рядом с такими крошечными существами. Старших он не боялся, будь им хоть десять циклов, хоть двадцать, ровесников — тем более, пусть даже лунноотрядских. Но как обращаться с чем-то — кем-то — настолько непонятным и далеким для столичного повесы?       — Ее зовут Люси.       Матушка возникла у него за спиной неслышно и внезапно, впрочем, Виктор не испугался: ее появления он очень ожидал. Кивнув, в знак ни то приветствия, ни то внимания к словам, он обернулся и обменялся с ней легкими улыбками, лишенными привычных обоим изгибов усмешек и ухмылок.       Матушка была одета в легкое домашнее платье, наброшенного прямо на дневную сорочку. Волосы ее были заплетены в простую косу, будто у юной девушки. Она всегда больше предпочитала их распущенными, но даже если и убирала, то не в косы: последний раз Виктор видел ее с подобной прической, кажется, когда сам еще жил в этих покоях и проводил все время на ее коленях, в кресле у этого же самого окна. А еще от матушки сильно пахло травами, но лекарственные зелья она принимала уж больше полугода и этот запах Виктор приметил уже давно.       — Как твое здоровье? — осторожно поинтересовался он. Это была единственная любезность, которая звучала бы от него искренне. Расспрашивать про роды, состояние малышки, ее отца и заниматься прочей необходимой бы в менее уединенной обстановке болтовней не было никакого желания. Виктор готов был поклясться, что у матери, выслушивающей это все с раннего вечера, тоже.       — Авроли бережет, спасибо, — мягко усмехнулась она.       — А ее? — выскользнуло само собой, вопреки мыслям секундной давности.       — И малышка в полном порядке, — спокойно кивнула матушка. — Все прошло более чем спокойно, никаких поводов переживать нет и в ближайшее время не предвидится.       — В таком случае твоей удаче можно только позавидовать, — хмыкнул Виктор, сложив руки на груди.       Мать рассмеялась, подходя ближе к колыбели и, склонившись, плавным умелым движением взяла сверток на руки, прижав его к своей груди. Люси, не просыпаясь, слегка приоткрыла ротик, поерзала, устраиваясь в удобную позу, и прижалась своей красной, как и у брата с матерью, головкой к удобной мягкой груди, продолжив спать как ни в чем ни бывало. Нежная матушкина рука приласкала ее лицо и поправила одеяльца. Виктору не нужно было даже прислушиваться, чтобы услышать знакомые с детства напевы любимой колыбельной.       — Все так говорят, мой дорогой, — тем же певучим голосом произнесла матушка, не отрывая взгляда от свертка и выглядывающего из него розового личика. — Но я предпочитаю думать, что это лишь мое ведьминское воспитание. Хорошо ориентироваться в происходящем вокруг, а если нужно, подстраивать под себя — и никакой удачи не надо.       Виктор кивнул и пожал плечами, а затем вдруг снова почувствовал любопытство. Ему даже стыдно немного стало: он помнил, как в роду отца мелкие вампирята любили донимать родителей кучей вопросов и до и после рождения новых членов.       — А она тоже ведьма?       — Угадал! — матушка подняла на него взгляд. — Наконец вот выдалась возможность понянчить собственного ведьминского ребенка, а то я все с ученицами да ученицами. Они все славные девочки, но иногда так тоскливо было. Да и то, что в этот раз мне не придется прятать от ребенка мясо да собственные пальцы тоже радует.       Виктор тоже рассмеялся и изобразил обиду.       — Что ж я, упыреныш какой? — надулся он притворно, хихикая. Между прочим, старшие обитатели дворца говорили, что рос он самым прелестным и кротким ребенком в свое время. Обычно, правда, во время того, как сетовали на то, что из него выросло в итоге.       Матушка все смеялась и Виктор чувствовал себя хорошо. Приятно было видеть ее такой: пусть еще в простой одежке, зато полную сил, отдохнувшую и без лишних тревог. Когда она была такой, можно было легко поверить, что семейная жизнь это такое счастье, каким его рисуют проповедники и скучные главы родов на людях, пока на них не виснет толпа крикливой малышни.       — Поди сюда, лунышко, — она поманила его ладонью поближе и слегка отогнула одеяла, чтобы лучше было видно новорожденную. Виктор выглянул из-за спины, будто маленький ребенок, но поглядеть через матушкино плечо бы не получилось: она до сих пор была чуть выше него.       Люси была похожа на остальных младенцев, коих Виктор никогда друг от друга и отличать-то не умел, а тем более находить приятными и миловидными. Но, к его удивлению, ее несуразно-большая головка оказалась симпатичнее, чем он ожидал. Он привык представлять маленьких детей раскрасневшимися, сморщенными и извивающимися червяками. Люси же походила на те фарфоровые фигурки, которые можно было увидеть в некоторых сервантах. Возможно потому, что не кричала и не плакала навзрыд.       — Не ревнуешь? — хмыкнула матушка.       — К чему же мне ревновать? Что мне, семь лет? — усмехнулся Виктор, разглядывая спокойное лицо сестрицы, вжавшееся в мать. В детстве он, пожалуй, действительно приревновал бы, потеряв статус единственного и любимого сыночка: сиблингов он тогда категорически не хотел. Но в два с половиной цикла, после обхода кучи столичных юбок, ревность казалась глупейшим чувством на свете. Да и матушка совсем не собиралась любить его меньше. Уж чьей-чьей, а ее любви точно хватило бы на многих.       — Я все гадала, как ты отреагируешь, — она вздохнула, не теряя улыбки. — Я знаю, мы говорили об этом еще как я узнала, но это ж ты. Да и одно дело ожидать, совсем другое наконец видеть ее здесь.       — Она забавная… — Виктор усмехнулся, но дотронуться до сестры все ж не решился. Детского крика он еще опасался.       А Люси, между тем, проснулась сама, заерзала и распахнула свои огромные глазки — серые, еще не тронутые магией. Лицо ее казалось слегка напуганным и растерянным, но оставалось мирным и не кривилось в преддверии плача. Только глазенки словно бы слезились слегка.       —… и глаза грустнющие-грустнющие.       Матушка только нежно усмехнулась и присела на кровать. Виктор, слегка поколебавшись, устроился рядом.       — Как отец? — проворковала она, играя пальцем с носиком Люси, которая смотрела на нее все так же растерянно-серьезно, будто что-то уже понимала.       — Живет, куда ж ему еще деваться, — отшутился Виктор. С отцом они разъехались на не самой приятной ноте, и все из-за того, что главе рода опять приспичило развязать скандал и втянуть в него всех окружающих и происхождение самого Виктора как главный козырь сверху. В следующий визит они непременно помирятся, но пока что думать о вампирской семье совершенно не хотелось.       Матушка, верно, это почувствовала и, улыбнувшись с едва уловимой хитринкой, придвинулась ближе.       — Хочешь подержать?       — Я совершенно не умею! — поспешно заверил Виктор. — Она у меня из пеленок вывалится… или рука еще затечет…       — Не глупи. Думаешь, я не знаю, как ты отцовских родственничков таскаешь постоянно?       — Те упырята сами липнут, как истинные кровососы! — заупрямился он. — И живучие, словно клопы: их роняй не роняй, а они только здоровее…       — Ведьминские дети по живучести не уступают, не волнуйся. Пусть по некоторым так и не скажешь.       И без лишних слов, матушка переложила сверток ему в руки. Поначалу Виктор напрягся всем телом: все ж ему впервые доверяли новорожденного, ни одна порядочная мать во всей Лаурии, кроме его собственной, на такой подвиг никогда бы не решилась. Но Люси устроилась в его руках удивительно естественно. Настолько, что он почти сразу невольно расслабился.       Матушка усмехнулась и, поджав под себя ноги, залезла на кровать поглубже, к самому изголовью, скрывшись под балдахином и откинувшись на подушки. Виктор последовал ее примеру и свернулся рядышком, положив голову ей на плечо и прижавшись поближе, как привык делать с детства, стоило им остаться вместе. Люси спокойно лежала на его груди, вновь прикрыв глаза и, кажется, снова задремав. Матушка ласкала и перебирала его волосы с нежной задумчивой улыбкой. Здесь было хорошо. По-особенному хорошо: так, как бывает только в таком мягком полумраке свечей и нежно-розоватых отсветах едва проклевывающегося рассвета. Счастливым юный граф мог назвать себя большую часть времени, но такое, сентиментальное и почти ностальгическое уютное счастье, сейчас казалось приятнее выигрыша в карточной партии и вина пятисотлетней выдержки. Он вернется к ним завтра. Или послезавтра. Потом.       — Ты был на выставке, верно? — улыбнулась матушка, продолжив гладить и почесывать ему голову, словно мурлыкающему коту.       Виктор кивнул в полузабытье.       — Да, на этот раз классическая, работы прошлых тысячелетий… — зевнул он, и принялся болтать всякие бессмыслицы о своих впечатлениях. Почти как спутникам на балах — разве что теперь искренне.       Матушка слушала его с улыбкой и кивала, пока он жался к ней, будто только что прибежал после ночного кошмара, правда без всякой тревоги в груди.       — Не затекла рука-то? Давай я возьму… — посмеиваясь, потянулась матушка.       — Не надо, она пригрелась. Пусть еще полежит, — промямлил Виктор, зевая снова.