Хроники токсичных ОТП

10 апреля 1090 года. Бьюрир.

Он о многом жалеет. В том числе о том порой, что работает именно здесь. — Большую, маленькую? — спрашивает Риз, не поднимая взгляда от сенсорного экрана. — Большую, — будто бы споткнувшись сначала, отвечают ему, и он наконец поднимает взгляд нехотя, исподлобья, просто проверяя, кто это, что это, почему ему показалось, что голос запнулся о собственные буквы. Обворожительно. Тяжело не узнать здоровое родимое пятно на щеке, ближе к носу, привлекающее всё внимание, даже если волосами попытаться завесить лицо, как предревняя версия Дастина Фивера. Мордочка, разумеется, до того не дотягивает, скорее из породы тех челкастых, что при ближайшем рассмотрении оказываются дешёвой атасинетеанской копией меслверских оригиналов. Типа, вместо огромных голубых или серых глаз за иссиня-чёрной чёлкой, в которых можно утонуть, за тусклой русой паклей находятся такого же грязноватого цвета узкие щёлочки. Не то чтобы Ризу судить об узких щёлочках, конечно, но его ведь синие, так что. Вроде как. Уровень, которым он не не гордится. — Могу я предложить вам меню дня, вместе с напитком выйдет всего за три девяносто девять? — закатив глаза, Риз поворачивается боком, поднимая руку и описывая ей дугу у светящейся доски над ним. — Не надо, — опять, будто бы полуспоткнувшись, отвечает Ларс и кладёт розовую купюру на прилавок, почему-то замешкавшись и не убирая с неё руку пару секунд, так что автоматический жест, которым Риз потянулся сгрести её, приводит к предсказуемому столкновению. Риз блестяще притворяется, что не замечает этого, и ему всё равно. И ему правда всё равно. Единственное, что его впечатляет и удивляет — это то, что на потной детской ручонке младшего отродья Дривасов такие же ногти, как у него — ободранный тёмно-синий лак у самых кутикул, до половины слезший ближе к краям. Это его фишка — синий лак. Дело в глазах. Почему так делает кто-то тусклый и весьма среднестатистический на вид, вроде прыщавого старшеклашки из снобской академии, он не представляет. Но ему, опять же, всё равно, поэтому он ссыпает сдачу в истёртую пластмассовую подставку с устаревшей рекламой сидра и отворачивается, чтобы налить в большой картонный стакан «Кепси» без сахара. Самое абсурдное, что он начинает нервничать против собственной воли, даже хотя осознаёт, что это просто глупо. Дети всегда пялятся. А дети в таком возрасте — просто невыносимые гоблины, поэтому естественно, что он пялится определённо с сарказмом в каждой мысли, что посещает его пустую башку. Риз привык и к насмешкам, и к издёвкам, и даже когда они исходят от малолеток. Такова участь грата, чего ещё ожидать от мира? Просто его начинает подёргивать от того, что эта неловкая стычка длится так долго. Обычно это приходится терпеть какие-то считанные секунды, и Риз предпочитает не считать их, чтобы не растягивать пытку попусту, но тут уже просто из ряда вон: пиздюк отвратительно десимулирует, будто якобы разглядывает доски с меню дня за его спиной, но на самом деле косится сквозь волосы на Риза в упор, и выражение лица у него премерзкое, с небольшой полуухмылкой, будто его что-то дико смешит в нём. В Ризе есть что угодно, кроме смешного, правда. Глядя на него, хочется скорее плакать, но точно не смеяться. Хотя, конечно, есть люди, которых смешат сомнительные вещи. Он пялится на него, пока Риз бьётся с крышечкой для стакана, пока у него из рук чуть не вылетают все соломинки, хотя ему нужна только одна, пока он громоздит это всё с шумом ледяных кубиков на поднос с бумажной рекламкой, и пока сразу же после этого он выходит из-за прилавка, чтобы подойти к коридору в нужный зал и взять у Ларса билет на сеанс. Спасибо, что хотя бы его ему продавал не он. — Вверх по лестнице, третий этаж, дверь справа, — говорит он, опустив взгляд якобы на билет, от которого отрывает край, но на самом деле просто избегая очередного неловкого столкновения. Ебучие подростки. То есть, он сам всё ещё тинейджер, но боги, дайте ему терпения. Он слушает, стоя у входа в коридор, как удаляются шаги малявки по бетонному полу, и когда они совсем затихают, смотрит на своё запястье. Сеанс начнётся через три минуты, и, судя по всему, больше никто не придёт. Так что Риз пристёгивает красный шнур ко второму столбику и идёт чистить машину для попкорна. Им ещё два часа до закрытия, но это не значит, что он хочет растягивать их до трёх, начиная слишком поздно. Остальные залы уже ограничены в доступе, так что самое время начать обходить их. Он думает, пока выгребает пригоревший попкорн и трёт пятна от него щёткой, всё сомневаясь, что его не дёрнет током, даже если машина отключена от сети, и под конец, вытерев лоб предплечьем, всё же решает, что хуже от этого не станет. От "этого", в смысле, от попытки наладить небольшой диалог с Феланом, несмотря на то, насколько сногсшибательно ловким было их общение с прошлого лета и поныне. Он решает, что резервуары с напитками он почистит позже, и отправляется, не снимая перчаток, чтобы казаться более деловым, к кассам. Точнее, к единственной кассе, предназначенной для уж совсем недееспособных или пожилых, и трём автоматам, продающим билеты. Фелана там нет, и он даже не удивляется, потому что за прозрачной дверью в кинотеатр того видно с сигаретой на улице. Досадно. Немного не по плану Риза, потому что чуток выдаёт, что он слишком старается, чтобы быть «просто напарником по смене». Но что поделать. …стал бы об этом задумываться действительно «просто напарник по смене»? Нет, конечно. Он бы даже не заморочился, что там подумает какой-то укуренный… — Фелан, — зовёт он, но предпочитая даже не дожидаться ответа. И на самом деле, не ожидая его. Общаться всегда лучше на своих условиях, по своим правилам. Отдашь поводья и пойдёшь на хуй. Так что он тут же продолжает: — Попкорн чистый, мне мыть напитки, а ты уберёшь в залах, или… — Я помою, — Фелан морщится, отмахиваясь так, будто лучше бы помыл туалеты, и не отрывается при этом от телефона во второй руке, чтобы на него посмотреть. Риз вынуждает себя молча закрыть дверь, чавкнувшую изоляцией, и отправиться обратно, на ходу стягивая перчатки и ни разу не оглянувшись. Просто напарник не оглядывался бы. Он думает какое-то время о том, что кто будет мыть туалеты, они так и не договорились, но решает после уборки залов, в которых и так не должно быть слишком грязно, просто заглянуть в каждый и проверить, делал ли что-то Фелан. Если нет, ему хватит десяти минут, чтобы притвориться, что что-то делал он сам. Со временем вырабатывается рутина и небывалая скорость, как и безразличие к реальности выполненных задач. Главное — чтобы завтра им не сказал никто с другой смены, что они ничего не делали, а для этого он обязательно брызнет синей химией в пару унитазов и сделает фото. Ведь он же молодец. Ему нужна эта работа. Первые три зала его ничем не впечатляют, он проходится пылесосом по ковролину, избавляясь от рассыпанного попкорна, забирает пустые стаканы из подставок у кресел, бросает их в огромную урну под экраном, чтобы затем вытащить из неё мешок и засунуть новый, испытывая искреннее отвращение к собственным рукам выше локтей после этого и мечтая о душе. В четвёртом зале он вляпывается на полу у урны в жвачку и матерится, поднимая ногу и пытаясь повернуть ступню так, чтобы осмотреть подошву. Ебучие люди. Но с ним тележка для уборки, так что он достаёт шпатель, антисептик и садится на корточки. Справа, на периферии его зрения, что-то мелькает. Будто бы мелькает, Риз не знает точно. Не уверен, не бредит ли с недосыпа. Он всю ночь сидел в чат-рулетке, разглядывая людей и охуевая, почему они такие отвратительные. Ещё разглядывая хуи и не испытывая тех же эмоций, впрочем. Он решает не обращать внимания, хотя замирает на мгновение и перестаёт шкрябать лезвием по полу. Ничего. Никого, тем более. Кто мог быть в зале, если когда сеанс заканчивается, они осматривают его быстро, проходя по рядам, чтобы никто не остался на следующий? Никого. Так не бывает. Тут негде прятаться. Так что Риз встаёт наконец, меняет мусорный мешок и в этой урне, решив, что она ещё переживёт пару дней до выходных перед дезинфекцией, и проводит ароматной тряпкой швабры по полу перед экраном. Проходит по рядам с пылесосом, но когда уже заканчивает заталкивать его в тележку, теперь краем левого глаза замечает тот же тёмный блик с другой стороны. В самом низу зала, где он только что ковырялся с жвачкой, у аварийного выхода, который, вообще-то, уже заперт снаружи. Там никого не может быть, он был там буквально только что, но мелькнувшая тень заставляет его уже не просто запнуться за свои дела, а остановиться и выпрямиться. Он какое-то время смотрит в ту сторону, оценивая своё зрение. Он не нуждается в очках, у него со зрением всё в порядке. В зале горит свет, и пусть он тусклый, для работников в первую очередь, а не для посетителей, и переднюю часть зала не слишком освещает, но его хватает, чтобы точно знать, что там никого нет. Риз поднимает брови, продолжая смотреть, и убеждается, что больше шевелений нет. Он почти готов, что что-то снова шевельнётся сбоку от него, с любой стороны, потому что тогда он легко спишет это на галлюцинации от усталости и «чёрные мушки». Ничего. Он отворачивается, чтобы взять тележку за ручку, и начинает выкатывать её из зала, но не успевает толкнуть, раздвигая тяжёлые занавески, глушащие лишний свет снаружи, как сзади что-то будто… падает? Будто пустой стакан от газировки, судя по звуку. Он останавливается позже, чем оглядывается, развернувшись рывком и глядя через плечо. Никого. И ничего, разумеется. Это просто дебильно — пугаться пустого зала, в котором он не впервые наводит порядок, зная, что оба аварийных выхода внизу заперты, а в зале никого не оставалось, когда он проверял. «Разве только что… Пока я шёл вниз, проверяя ряды, кто-то сидел за одним из крайних кресел, и переполз вверх, как раз когда я пошёл вниз, уже пройдя его», — думает он, рисуя себе эту картинку и покрываясь мурашками. Ему не хватило ума после того, как он дошёл до экрана, делая осмотр, вернуться обратно по другой стороне, потому что он решил, что в этом нет необходимости, ведь на рядах было пусто. Но кто мог сидеть, скорчившись, как маньяк, за рядами, он тогда не подумал. А сейчас думает в красках. Он берёт антисептик, поворачивает его распылитель на струйный режим и спускается вниз на цыпочках, переставляя ноги огромными шагами по длинным плоским ступенькам с подсветкой. Сцена у экрана пуста, первый ряд тоже, хотя его больная фантазия почти готова увидеть кого-то просто сидящим ряду так на третьем-четвёртом, и обе руки сжимают бутылку с готовностью если и сдаться, то не без ожога роговицы у нападающего. Никого. Это почти обидно, потому что Риз начинает сомневаться в своём же здравоумии. Он встаёт на цыпочки посреди сцены, пытаясь заглянуть вперёд, за спинки кресел, что глупо, конечно, затем обходит ряды с другой стороны, по ступенькам у другой стены, что должен был сделать изначально после конца сеанса. Никого. Ему почему-то не хочется возвращаться назад через сцену, так что он решает пройти вдоль самого заднего ряда, протискиваясь мимо кресел. А затем слышит шорох, как от фантика шоколадки, которые они продают в буфете. Это одновременно смешно и нет, потому что похоже на розыгрыш, временные отрезки слишком выгаданные и наполненные рассудком. Это не совпадение, так что вентиляцию и «старую мебель в старом здании» Риз сразу списывает из подозреваемых. Это кто-то делает сознательно. Ему вдруг становится не зло, а страшнее, чем было до того. Одно дело — рисовать себе полупаранормальную девочку из «Стука», ползающую вдоль рядов, но другое — иметь дело с реальным дебилом, который это делает в час ночи, хотя мог бы заниматься чем-то полезным. Или хотя бы сидеть дома и дрочить на порно. Что за личность может быть у того, кто пал ниже, чем это, и запугивает подростка, работающего в кинотеатре? Риз решает, что ему плевать, искренне плевать на то, что зал подвергнется вандализму. Пусть хоть экран в лоскутки порвут, ему без разницы, ему дороже его здоровье, и если о нападении речь не идёт, то душевное всё равно важнее, чем разбираться, у кого с мозгами не порядок. Он — не Фелан. Он даже не Сайрус. «Может, позвать Фелана?..» — осеняет его мысль, но её тут же отметает «здравомыслящий стыд». Нет. Он решит, что этот тупой грат снова ищет малейший повод для разговора с ним, придумывает какие-то неадекватные мотивы и сочиняет на ходу от отчаяния. Это последнее, чего Риз хотел бы, пытаясь вернуть себе репутацию в его глазах и стереть то впечатление, что оставил летом. Никаких Феланов и никаких жалоб. Стал бы нормальный обычный напарник звать на помощь своего ровесника, ссылаясь на то, что тот сильнее и, возможно, храбрее? Нет, конечно. Полная хуета. «Полная хуета», — повторяет он про себя и, стараясь не оглядываться, возвращается к тележке, чтобы выкатить её без сожалений за шторы у входа и погасить свет за спиной. Мгновения ему нужны, чтобы вытолкнуть тележку за двойные двери тоже, но эти полторы секунды чуть не заставляют его затылок поседеть от осознания, что он технически всё ещё внутри зала, а не снаружи, и в зале глухая темнота с этими… шорохами. В коридоре светло, и хотя пусто, а со стен смотрят перекошенные рожи постеров к ужасам, Риз выдыхает с облегчением и ещё несколько раз делает вдох и выдох, закрыв глаза, прежде чем достать из фартука ключи и запереть зал. Он ненавидит цифру четыре. В пятый он заходит как раз после того, как последний зритель его покидает, и делает уборку сразу с осмотром. И это даже лучше, чем сначала осматривать, а затем возвращаться туда, будто люди всё ещё «немного там», и никакой потусторонней мути не происходит. Ему скорее всего просто показалось после первых трёх залов, мозг просто решил восполнить тишину и отсутствие событий излишне богатым воображением. Фелан ждёт его у буфетной стойки, за которой видно, что на кухне уже погашен свет, но ни слова не говорит, когда Риз приближается. Он молча ждёт, когда тот заглянет в туалеты и к своему удивлению обнаружит, что они «как бы вымыты», как собирался сделать и он. Риз всё-таки делает фото на всякий случай и закатывает телегу в подсобку, забирает оттуда куртку в таком же умиротворённом молчании, будто оно его совсем не напрягает. У него должна быть гора своих мыслей о планах, которых у него тоже должен быть просто миллион, разве не так? У любого нормального «просто напарника по смене» должна быть гора планов на ночь, ему же семнадцать. — Всё? — Фелан проигрывает, если считать это за соревнование, но в то же время нет, ведь «просто обычный напарник» ни за что не стал бы так фиксироваться на том, кто первым прервёт молчание. Он прерывает его, когда хочет, потому что сам посчитал нужным. Риз стремится к этому уровню самообладания однажды. Он молча пожимает плечами и проверяет в кармане ключи от дома, смотрит на собственную руку, в которой держит телефон, и решает не говорить о четвёртом зале ни слова. Он не ищет повод поговорить с ним. Им, в принципе, и говорить-то не о чем. Так что он не ожидает, что когда они обойдут всё здание, проверяя аварийные двери снаружи и задний двор с мусорными баками, Фелан вдруг снова откроет рот: — Ты собираешься домой пешком? На парковке только одна машина, и она его. Очевидно, блядь, что Риз не собирается вызывать такси. Он же не девчонка. Да даже будь он девчонкой, вряд ли бы он стал вызывать такси ради пары улиц. Пары-тройки улиц. — Я не собираюсь домой, — делает он акцент на последнем слове, поднимая брови и почему-то умудрившись придать голосу большего гадства, чем сам планировал. Поразительно. Может, он становится способнее в этом. — М, — отвечает Фелан, — до завтра, — добавляет, прежде чем развернуться и пойти к машине, доставая ключи. «Класс», — думает Риз, но ещё в большем восторге от себя за то, что на его «до завтра» не отвечает вообще. Если он не задержался, чтобы услышать ответ, он ему и не нужен, разве нет? Тогда это не считается невежливым, если его не было изначально. Скатертью дорожка. Правда теперь немного странно пойти пешком откровенно в направлении дома. Он какое-то время стоит, чувствуя дующий ему в затылок ветер, и вздыхает. В другой стороне — забор, через него он перелезать не собирается, в центр города он тоже не хочет, потому что туда может отправиться сам Фелан, и тогда будет крайне странно с ним там столкнуться, даже если зайти в "Лакки Дак" и сесть там с сырными шариками смотреть видео на телефоне. Это будет просто жалко. «Нет, Фелан, я не домой, вообще-то, я собираюсь в охуенно гордом одиночестве сидеть ночью в фастфуде и выглядеть отчаявшимся». Остаётся только одно направление, и как ни иронично, они совсем недавно о нём говорили с Сайрусом. Парк. Чем парк не направление? Многие люди после работы ходят в парк. Даже вечером. Второй час ночи считается вечером? Может, он просто не любит людей и, тем более, детей, так что хочет побыть в одиночестве и тишине на природе. Подышать свежим воздухом. Слишком поздно жалеть о сделанном выборе, ноги уже сами его туда несут, и Риз подавляет только иссушающее желание оглянуться вслед машине, чтобы проверить, не оглянулся ли Фелан посмотреть, куда он всё-таки пошёл. Не то чтобы ему должно быть дело до этого, но Ризу склонны не доверять многие из их группы друзей. Из его бывшей группы друзей, точнее. Так что он не удивился бы, начни кто-то из них, включая Фелана, проверять, врёт ли он, чисто из вредности и душности, безо всякой личной причины. Он не хочет давать им повода. Ворота парка чуть-чуть похожи на ворота кладбища, причём не самой новой постройки, но пыльные дорожки с разбитыми бордюрами, отделяющими саму зону парка от пешеходных тропинок, вызывают что-то вроде… умиротворения вместо страха. Кладбище вызывало бы и то, и другое, но парк, пусть и смахивает на него, вызывает только одно. Риз в страшилки не верит, хоть и склонен их бояться. В этом есть смысл, честное слово. Он наконец находит ржавую горку, качели и колодец, на который косится не без стыда за то, что косится, но тем не менее. Естественно, из него никто не пытается выползти, так что Риз садится на дальние от себя качели и позволяет телу наконец устать впервые за день. Ему, на самом деле, лучше бы сейчас вот так упасть на кровать, но ему стыдно, что он был бы счастлив это сделать. Все его бывшие друзья сейчас наверняка у кого-то собираются на пьянку. Включая Фелана. Они не собираются после жалких пяти с половиной часов работы во вполне комфортном кинотеатре, рухнуть, как развалина, и жаловаться на жизнь. Он вздыхает, поднимает взгляд на дорожку перед собой, оглядывает пустые скамейки под залитой жёлтым светом площадкой метров за сто от себя, медленно осматривает всю площадку целиком, подавляя желание оглянуться и снова проверить колодец. Но когда всё же поддаётся искушению и смотрит вправо слишком сильно, почти настолько, что приходится повернуться, замечает, что не один. Сердце чуть не трескается. «Пиздец», — проскакивает у него от испуга и стыда за себя на секунду, но потом он ещё и закатывает на себя же глаза. С чего он взял, что он один такой, кто попрётся ночью в парк «дышать воздухом»? Он же только что у кинотеатра рассуждал о том, что это вполне нормально — делать так? «Наслаждаться природой»? Идиот. Хотелось бы, конечно, чтобы это не был маньяк или какой дилер, ждущий клиента, потому что это была бы просто убогая глупая смерть, и в последний момент Риз страшно жалел бы о том, что не сделал много чего и не сказал всё, что хотел сказать Фелану накануне. Но с другой стороны, почему он всегда думает о худшем? Вдруг это наоборот — знак судьбы? Вдруг это его родственная душа, которая тоже оказалась здесь посреди ночи по какой-то объяснимой адекватной причине? В голове на мгновение проскакивает целиком сюжет романтического хоррора, где он, Риз, играет главную роль. Как Бонни в «Заморозках», только его собственная версия, не настолько отдающая голубизной, как ни иронично. Тип как будто слышит его мысли издалека и даже не думает уходить. Страшно хочется рассмотреть его получше, но Риз ни за что не отважится пялиться в открытую. Даже не из соображений воспитания, а просто из предосторожности, чтобы не получить ненароком по зубам за то, что уставился. Он смотрит на экран телефона, и на часах уже половина второго. Тело охватывает иллюзорное умиротворение. Мир останавливается по ночам, если с утра тебе никуда не надо, а вечером тебя ждёт только рутина, к которой ты привык. Риз не любит рассветы и не видит в них никаких «начал». Рассвет, на самом деле, это новый конец на каждый день. Каждое утро, просыпаясь, люди осознают, как трудно им идти даже тем путём, что они сами выбрали. Не говоря о тех, кто идёт по пути, который сложился сам собой, без их участия. Ночь полна обещаний, и начиная с вечера, когда сумерки ложатся на город, в нём становится возможно абсолютно всё. Что, опять же, с утра может оказаться обманом, шуткой, розыгрышем, ошибкой, заблуждением… Риз вздыхает, раскапывая ямку пяткой в песке. Его чуть не разбивает инфаркт, но это оказываются мурашки, когда слева от него мелькает тень, и тут же звенят цепи соседних качелей. Он изо всех сил старается, чтобы его сердцебиение не было слышно, потому что фантазировать о том, чтобы тебя внезапно возжелал сталкер — это одно, а реально оказаться в этой ситуации — совсем другое, и он не этого хотел, вообще-то. Никто не говорит, что тип из парка — маньяк, но тем не менее, если вселенная слушает, Риз бы хотел внести в протокол, что нет, это — не то. Что вообще он делает в парке в такую позднюю позднь? Ебучий Сайрус Мордиско и его ещё более ебучий зазноба. Риз ощущает невероятную тяжесть в собственной заднице от воспоминания о них, будто мышцы стали бетонными и мешают ему оторвать эту задницу от качелей. Он завидует, да, но по-белому. Он просто не понимает, почему у него не может быть так же. Чем он хуже, что кому-то всё, а ему — хотя он мало чем отличается — абсолютно ничего? Никакого внимания со стороны… да вообще ни с чьей стороны? Почему у него не может быть собственных «Заморозков»? Ему в голову закрадывается противный голосок, который он никак не может классифицировать: «То, что они говорили об этом парке, не делает его каким-то волшебным». Риз, вообще-то, в курсе, что не делает. Но то, как именно они говорят о парке, многое значит. Голос меняется на ещё более противный, и уж его-то Риз как раз узнаёт: «И точно не делает его безопасным, чтобы сидеть на всратой детской площадке в два часа ночи». Это Саймон, определённо. Наверное, однажды встретив его, не только один Риз обречён слышать свой здравый смысл, как его голос. Саймон — воплощение паранойи и пессимизма. «А ты просто горишь жаждой жизни», — передразнивает его уже совсем незнакомый тон, и Риз сам на себя злится. Он, может, и не горит, но он хотя бы не видит в каждом встречном соседе педофила на охоте, как некоторые. — Не ожидал кого-то встретить так поздно, — слышит он и чуть не глотает собственное сердце, вспрыгнувшее до гланд, чтобы не поддаться приступу удушья. Нужно посмотреть на него, нужно дать понять, что он слышит. Может быть не видно из-за волос, что у него нет никаких наушников, и если молчать, тип может решить, что он просто не слушает его и хочет побыть один. Он устал быть один. Он всегда один, и завоевать малейшую компанию ему стоит таких усилий, что порой сомнительно, стоит ли оно того, вообще. — Я могу уйти, если мешаю, — заверяет он, остановившись, хотя и так еле-еле болтался на качелях, слишком низких для того, чтобы с его ростом на них качаться. Сердце снова откалывает трюки, на этот раз почти остановившись с перепугу. Риз почти рад, что заранее не разглядел, как следует, потому что тогда его бы не хлестнуло прямо по лицу, какой этот тип… не такой, каким он его себе представлял. Он уже рисовал, зная уровень своей обычной удачи, типичного бомжа или кого-то в спортивном костюме с пуховиком поверх, выпрашивающего сигарету или мелочь. Не может быть, чтобы вселенная наконец услышала его и послала ему натурального — или не очень — персонажа «Заморозков», только для геев. — Чем, по-твоему, я здесь занимаюсь? — он сначала улыбается, но потом улыбка испаряется, будто её буквально сдул лёгкий ветерок из леса, и наклоняется вперёд. Цепь от качелей прижимается к его лицу сбоку и свет от фонаря вместо того, чтобы делать кожу на вид теплее, почему-то заставляет её отдавать голубизной. Наверное, какая-то иллюзия, о существовании которой Риз подозревает, но работу которой не понимает. Он не настолько умный и в физике не разбирается. — Не знаю? Чем можно заниматься в два часа ночи в парке, не ожидая никого встретить? — отвечает он, пожимая плечами максимально незаметно. Он правда понятия не имеет. — Если я прячу тело, ты точно мне не помешаешь, — заверяет тип, не моргая, но улыбаясь снова. — Правда? — Риз поднимает против воли только одну бровь, хотя очень хочет ёбнуть себе же за сарказм. Нужно прекратить быть таким. Нужно быть либо очаровательным, когда хочется подъебать, либо не подъёбывать вовсе. Иначе он навсегда останется в отношениях с порно в качестве только зрителя. Не то чтобы это была карьера его мечты, но закрывать перед собой двери в семнадцать, он не хочет. Может, после совершеннолетия он рассмотрит это, как один из вариантов? Может, его отсутствующий пробег ещё превратится в его уникальный бэкграунд. Нужно подумать о потенциальном сценическом псевдониме. — Тебя ведь никто не станет искать? Риз молча смотрит на него, открыв рот, но всё же разок моргнув. Он даже не уверен, что реально это услышал. — Если зарыть сначала то, что я прячу, а потом твоё, то тебя найдут быстро, а дальше копать уж точно не станут. Кто решит, что под одним телом может быть и другое? Вполне логично, Риз даже думает, что ему нужно рассказать об этой стычке Сайрусу непременно, потому что тот непременно доложит Саймону, и тот обязательно оценит метод. Но в голову закрадывается нечто вроде леденящей струйки, заставляющей глаза расширяться. Это ли адреналин? Шутки шутками, но он будет уверен, что это — просто шутка, только когда окажется у себя под одеялом, дома, куда теперь жалеет, что сразу не отправился, едва вышел из кинотеатра. Как его угораздило, в самом деле. Чтобы что? Даже будь здесь просто полупьяная гопота, выклянчивающая мелочь, сколько случаев было, что таких задохликов, как он, шайка дебилов младше возрастом запинывала до реанимации? Он вычисляет в голове, насколько лучше быть убитым сногсшибательно привлекательным мутным челом, чем забитым до смерти группой подростков, и тип устаёт ждать: — Я просто шучу. — Я знаю, — Риз спохватывается, что не ответил, — я просто задумался. — Я заставил тебя задуматься? — тип улыбается, и Риз снова невольно смотрит на его одежду. Он уже собирался было спросить, не жарко ли ему в апреле в тонкой футболке, пусть и с длинным рукавом, да ещё с расстёгнутым воротником, но теперь становится заметно, что шея и ключицы у него просто мертвенно-белые, чуть не синюшные по очевидным причинам. На улице просто колотун, у самого Риза изо рта идёт пар, пусть и не вырывается белыми клубами, как зимой. Его всё равно заметно. Стоит присмотреться к типу, и дыхание того пусть и почти незаметно, но стоит ему заговорить, и тоже видно полупрозрачными облаками. — Нет. Или да… — он вдруг сам путается и хмурит брови, так что типок смеётся. Гаснут два фонаря — тот, что слева от качелей, ближе к выходу из парка, через который Риз пришёл, и следующий, что уже ближе к покосившейся карусели. Остальные остаются гореть, но участок, где сидят они вдвоём, погружается в темноту, будто до того было слишком светло. Риз чувствует, как волосы на руках встают дыбом под курткой. Должно быть, от холода. — Ты что здесь делаешь? — взгляд типа невозможно расшифровать однозначно, как Риз ни старается, да и смотреть ему в глаза подолгу просто некомфортно. Он не может точно сказать, почему, но играет некую роль то, что ему вообще никому не комфортно смотреть в глаза. Даже недолго. — Договорились встретиться с другом, а он не смог прийти, — выпаливает он, послушав наконец внутреннюю паранойю в дубляже Саймона. Может, Сайрус потому и любит его, что порой этот параноидальный бред дарит чувство безопасности. Самый минимум удивления проскальзывает в чужом лице, и он вдруг убеждается, что послушал этот голос не напрасно. Странно, когда человек удивляется твоим ответам на вполне нейтральные вопросы. Неизвестно, что у него на уме, и ответ «Да я просто долбоёб, который после вечерней смены не идёт сразу домой, а шатается где попало, потому что у него нет ни пары, ни друзей, и дома его в целом никто особо не дожидается с нетерпением» не выглядит выгодным. Это же просто выпрашивать в самом деле прикрыть его телом чьё-то ещё, закопанное в лесу. — И что вы собирались здесь делать? — глубоким, просто невероятным голосом тянет тип, и глаза его выглядят чуть-чуть иначе. Может, это издёвка, может, он так заигрывает. Риз сам не верит, что эта версия — одна из его догадок. — Просто давно не виделись, хотели поговорить. Обо всякой херне, — добавляет он, чтобы это не звучало слишком уж «деловой кофе с коллегой» Это может срабатывать у его тётки, но ему просто никто не поверит. — На его месте я бы пришёл, — тип снова прекращает улыбаться ровно в момент, когда Риз ожидает, что его улыбка станет шире, и его сердце ненадолго снова затихает, будто замерло, но на самом деле просто затаившись. — Он просто не смог. Внезапные дела, — он пожимает плечами, отключает экран телефона, на котором только что снова проверил время, и убирает в карман куртки. Они оказываются в почти полной темноте. Темнее, чем ему бы хотелось. И глаза типа, которого он не знает, сверкают. Не в смысле «противоестественно горят», конечно, но сверкают, как и у любого другого человека в неполной темноте, куда просачивается свет от остальных фонарей, даже издалека, и звёзд. «Долбоёб», — слышит он голос Саймона в голове. И голос Сайруса не защищает его. Риз не может поспорить. Нужно было сделать всё ровным счётом наоборот, мать его. Нужно было включить телефон и набрать кого-нибудь, пусть даже того же Сайруса, и сослаться на разговор с ним, уходя как можно быстрее к выходу из парка. Почему он идиот? — Хочешь, я тебя провожу? — Куда? — да, он идиот. — Так это ещё и не последний пункт у тебя сегодня? Ты собираешься куда-то ещё? Куда? В кукурузное поле посреди ночи? «Откуда он знает про кукурузное поле, мать его», — думает Риз в панике, но решает, что никогда не поздно, достаёт телефон снова и замёрзшими пальцами почти безуспешно пытается разблокировать экран. — Мне нужно предупредить родителей, что я сейчас пойду домой, вдруг им что-то нужно? — Ночь на дворе, — тип констатирует ледяным тоном, совсем растеряв дружелюбие. — …я не то чтобы должен оправдываться, — Риз замечает, параллельно думая, как полезно было бы ударить самого себя головой о бетон на днях, чтобы выбить эту нужду выёбываться, когда совсем не к месту, — но у нас в районе есть круглосуточный. — И твои родители так поздно не спят? — Они работают удалённо, им не нужно соблюдать режим, — кривляется он, закатывая глаза, но на самом деле открывая диалог с Сайрусом. Его тётка пусть и сова, но она либо в самом деле уже спит, либо если нет, то слишком занята работой, чтобы ответить ему. Тип абсолютно прав, и это неприятно. — Круглосуточный? Отлично, покажи мне, где он, — тип встаёт с качелей, будто ни разу не замёрз, и холод не отнял ни капли энергии. Ризу так вообще шевелиться лень, даже чтобы сделать шаг. Он только что обдумывал перспективу броситься к воротам бегом и отдал себе отчёт в том, что не сможет. То есть, побежать-то побежит, но его так легко будет догнать, что в этом нет смысла. Он смотрит на типа, который откровенно издевается, потому что это был самый ловкий способ навязаться в истории. Зачем он сказал про круглосуточный. Зачем он начал врать про родителей, которых у него даже нет. Чтобы что. Риз всё-таки встаёт за ним следом, но телефон из рук не выпускает. Он и не должен. Они не друзья. И он не просил его провожать. …да это и не проводы, тип просто использует его, потому что понятия не имеет, где в два часа ночи можно было что-то купить. Наверняка обезболивающее с пивом, судя по его поведению и одежде. Они останавливаются почему-то недалеко от ближайшего горящего фонаря, и Риз замедляет шаг сознательно, заметив, что тип держится слишком сильно за его спиной. Он не думает, что на него собираются напасть, но написать Сайрусу, что если он пропадёт, его убили в парке, уже успел. Почти уверен в себе или в том, что его хотя бы будут искать. — Веди, — заметив, что он остановился, кивает тип, убрав руки в карманы штанов, и Риз не может сдержать ухмылку. Ему всё-таки холодно. Наверное, и его странные движения тоже обусловлены тем, что он еле терпит, чтобы не трястись от ледяного ветра, который нет-нет, да пронизывает даже под курткой, не говоря о голом теле под кофтой. — Что тебе там так нужно, что ты готов тащиться в такую даль? Я живу не близко, — решает уточнить он. Может, тип и не захочет так далеко идти. Может, он по дороге так устанет и замёрзнет, что решит грохнуть его на ближайшем перекрёстке. Было бы неловко. — Я найду, что мне нужно, я не привередливый, — заверяет он, и Риз даже не удивляется. Кто бы ожидал более нормального ответа. — Мы хотя бы познакомимся? Я не настаиваю, просто как-то странно будет рассказывать об этом родителям. — Зачем им об этом знать? — слышит он снова из-за спины ответ, раздражаясь постепенно, что тип всё время держит его под контролем и на виду. Странный вопрос. — Чтобы они не решили, что я сочиняю, что был не один? Они будут переживать, если я скажу, что был один. — Как же твой друг? — Либо врать, что он пришёл, либо сказать правду. — Ричард. Риз спотыкается, тут же обвинив в этом торчащие из-под промёрзшей за зиму земли корни, но оглядывается почти зло. Тип прекрасно знал, что он так отреагирует, он ожидал, что Риз остановится, потому и не налетел на него по инерции, иначе они бы столкнулись. Он стоит, будто нашкодивший кот, чуть опустив голову, и улыбается, не обнажая зубы. — Смешно, пиздец, — заверяет его Риз сквозь свои. Спустя неловкие две секунды молчания в ответ всё с той же виновато-удовлетворённой миной, закатывает глаза и идёт дальше. — Не представляешь, насколько, — отвечает тип наконец. — Нет, ты понял, о чём я. — Абсолютно, — заверяет тот. — Нет, правда, как тебя зовут? Ты не из Фрильфара, точно. Судя по дебильным приколам, из Лерарда. — Правда? — Не надо песен, там любят всю эту хуйню. У тебя штамп на лбу. — Я уверен, так и есть. — Правда, Ричард? — Правда, Ричард. — От тебя, поди, все сопляки без ума. Тип смеётся в ответ ещё довольнее, чем прежде. Риз просто негодует, вздохнув почти со стоном и воздев взгляд к небу. Невыносимо, когда кому-то так везёт. Это белая зависть, он просто хотел бы так же. Они останавливаются у ворот, потому что Риз вроде как выходит за них, щурясь уже с непривычки на слишком яркие уличные фонари, но видит, что его провожатый как-то мнётся в полумраке у последнего паркового дерева. Он на него в недоумении смотрит, остановившись, а Ричард смотрит на него в ответ, будто чуть сощурившись. — Ты передумал? — С чего бы? — тот отвечает вопросом на вопрос, и Риз снова испепеляет его многозначительным взглядом, но недостаточно многозначительным, чтобы последовали какие-то объяснения. Он проверяет, не мешает ли он пройти, и, должно быть, немного стоит на пути, или тип себя считает таким уж массивным и накачанным, что не протиснется в свободное между Ризом и воротами место. Он отступает на полшага и протягивает руку, как дворецкий, мол, вперёд, так что тот наконец выходит, и Риз искренне сомневается уже, кто кого провожает. Но, к сожалению, приставь кто к нему дуло, он бы признался, что скорее очень рад, что встретил его и идёт домой не один, пусть типок и безумно странный во многих смыслах. — Тебе с утра не на работу? — не выдерживает он плестись в тишине, пусть и не недоволен самим фактом, что его провожают. — Нет, — отвечает Ричард как-то странно, опять с полуулыбкой в голосе. Что смешного в его вопросе, Риз не представляет. — Ты учишься? Я не знаю, сколько тебе, думал, скорее работаешь, чем учишься. Но, может, и то, и другое. — Сейчас в поиске, — отвечают снова из-за спины, и Риз опять закатывает глаза. Какой романтичный способ сказать «безработный» или «живу у родителей в подвале». — Везёт. — А тебе с утра на работу? — отзывается Ричард, как будто спохватился, что нужно бы поддержать разговор. — Вечером. Иначе меня бы тут сейчас не было. — Так мне повезло. Риз издаёт неловкое блеянье, мол, очень смешно, оценил шутку, конечно, «повезло». Он не знает, что чувствует. Когда впереди показываются светящиеся зелёным неоном цифры два и четыре, он испытывает облегчение и в тот же момент смятение по поводу причин этого облегчения. Если он рад, что они наконец дошли до магазина, на самом деле он не рад, что его этот тип провожает? Он вроде бы ничем не расстроен и не напуган, так почему вдруг его бы это стало напрягать? — Пожалуйста. Наслаждайся, — он снова протягивает руку, повторяя жест у ворот на случай, если тип настолько стеснительный, что и в дверь магазина самостоятельно зайти не в состоянии. — Ты сам решил не ходить? — Н-нет, — теперь уже откровенно запинается Риз, тут же зажмуриваясь. Не потому, что его поймали на вранье, а потому что ему стыдно за заикание посреди ничего при том, что он даже не заика. Ричард на него смотрит не то чтобы вопросительно, но долго, и снова не моргая, так что, вроде как, давит необходимостью объясниться. Хотя её нет. Риз знает, что не обязан оправдываться. — Родители сказали, что ничего не нужно, всё есть. — И ты всё равно со мной пошёл, — уточняет Ричард, теперь уже щурясь. — Мне же всё равно по пути, а тебе надо было. Пожалуйста, — Риз пожимает плечами и убирает руки в карманы, хотя зачем-то крепко сжимает телефон в одном из них. И снова сам не понимает, почему. Зачем. — Бывает, — тоже пожимает плечами Ричард и делает шаг назад, стоя к магазину спиной. — Может, ещё увидимся, — Риз хихикает, тут же думая, как тупо это звучит, тоже отступает назад. — Может быть, — соглашается Ричард, и его взгляд снова кажется странным. — В парке, — добавляет Риз, хмыкая. — Наверняка, — Ричард улыбается, кивает и наконец отворачивается. Риз испытывает страшное облегчение, не рискуя толком глубоко вздохнуть от него, пока не скроется из его поля зрения, но припускает почти бегом, широкими быстрыми шагами, будто его беспокоит холод, а не желание поскорее оторваться. Он уверен, что тип наврал ему даже об имени. Слишком скрытный по поводу буквально всего: возраста, работы, учёбы, что он делал в парке. Какой, мать его, Ричард? Это настолько жирно, что даже не смешно. Риз об этом перестаёт думать, как только обнаруживает на кухне заваленный атасинетеанской едой стол, который тётка не убрала после своего ужина, и с радостью выбирает из оставленного ему то, что действительно не помешало бы после такого вечера. Он не думает об этом всём и в душе, и пока заводит будильник на три часа дня, и пока выбирает, какой подкаст послушать об инопланетянах и альтернативных вселенных, пусть это и жуткая дичь и абсурд. Он не думает об этом, пока подъедает лапшу с овощами и уткой в чили, и пока терпит лишний час, пытаясь подавить желание отлить, потому что ему становится страшно идти в туалет. Подкаст про инопланетян сменяется сборником страшных видео с домашних камер наблюдения, и дом начинает казаться слишком тихим. Выйти из комнаты, чтобы дойти, шарахаясь от каждого шороха, до туалета, всё равно приходится, и когда он возвращается, ему кажется, что стоит проверить, заперто ли окно. Конечно, все двери он запер точно, когда пришёл, он убеждается в этом трижды чисто из паранойи по поводу маньяков и просто грабителей, но окна… На первом этаже они определённо закрыты, ещё не май, чтобы открывать их и потом переживать, не забыл ли закрыть. Но окна выше первого этажа обычно забывают проверить все в семье, включая его. Он отодвигает занавеску и тюль, чтобы потрогать ручку, проверяя, надёжно ли она в опущенном положении, и застывает, бросив взгляд на запотевший стеклопакет. Ему мерещится. Это всё видео с мутных камер наблюдения, «изображение» на окне такое же мутное и неконкретное. Он не хочет этого делать, но перебарывает себя, потому что, ну, так бы поступил нормальный человек? Как Фелан, например. Он бы точно спокойно проверил и убедился. Так что Риз протирает тыльной стороной кисти участок на окне, чтобы посмотреть поближе, и убеждается, что за невысокой оградой их участка кто-то стоит почти прямо под фонарём. Кто-то без куртки даже, просто в чёрной кофте с будто бы глубоким вырезом. Он таращится, не моргая, не отдавая себе отчёта даже, что несмотря на разрез глаз, они становятся круглыми и лезут из орбит. Фигура поднимает руку и, согнув её, медленно машет ему. Риз задёргивает занавеску, не рискнув поднять взгляд на его лицо. Этого не может быть.