Хроники токсичных ОТП

11 марта 1090 года. Бьюрир.

— Не хочешь объясниться? — Саймон предлагает, пригласительно дёрнув рукой, в которой вертит за край телефон, качая его в пальцах. Он настолько психует, видимо, что не в состоянии чем-то заниматься в этом телефоне: ни читать, ни смотреть, ни даже яростно написывать километровые сообщения о том, как сильно возмущён, и отправлять Марлону. Сайрус решает, что чему быть, того не миновать, потому что в конце концов это был вопрос времени. Нельзя вечно скрывать то, что станет видно само по себе, и что нельзя изменить. Но для начала стоит принять во внимание то, в чём его по сути невербально обвиняют. — Что, как ты думаешь, я могу тебе сказать? — передумав вытаскивать папку, которую только что затолкал в сумку, Сайрус скрещивает руки на груди и принимает непоколебимый вид. У Саймона вид такой, будто он прямо сейчас либо даст ему в нос, либо просто молча уйдёт, матюгнувшись напоследок так тихо, что будет слышно, но недостаточно, чтобы уверенно огрызнуться. — Я вообще ничего не думаю. Это уже кредит, нет? — Саймон дёргает телефон туда-сюда, так что почти хочется, чтобы он выскользнул и улетел к ебеням в кусты. — Я не понимаю, что ты тут делаешь, если ты обещал мне, что не будешь больше ходить. Так что у меня дебет с кредитом не сходятся, но кредит у тебя всё ещё есть. Наверное, у тебя есть какая-то весомая причина тут находиться, если ты обещал сюда не ходить? Не может же быть так, что ты просто наебал меня, откровенно на хуй слав все свои обещания? Ты же не такой пиздобол, чтобы в лицо мне врать, а сам думать при этом, что пф, на хуй этого душного козла, что хочу, то и буду делать, какие там у него могут быть приоритеты и потребности, и какой выбор он там может сам делать на основании того, что я делаю, а чего не делаю? Или поправь меня, если я ошибался, и вот именно так всё и есть. Но я не думаю, что так. Так что, как твоему жениху, поправь меня и тут в случае неправоты, мне крайне важно узнать, что тебя привело в больницу. Наверное, проблемы со здоровьем, если не что-то другое? С твоими родственниками всё в порядке? — типичный Саймон. Вроде бы в его словах всё просто великолепно и как по учебнику с курсов «Избегай абьюзера изо всех сил», но в то же время вообще-то гротескный образец. Но он по крайней мере не позволяет себе открыто проявлять агрессию, так что. — Нет, с родственниками всё в порядке. Рад, что ты не подумал с полпинка, что я тебя обманываю и бегаю к Райли, — Сайрус фыркает и со вздохом после этого вытаскивает уже помявшуюся пачку бумаг. Замечает по ходу действий, как Саймона невольно корёжит от этого и давит улыбку. Его прямо бесит вся эта неаккуратность к бумажкам, такой он в глубине души зануда. И ещё он явно не ожидает, что ему просто вот так отдадут какие-то бумаги больничного происхождения, потому что они ведь, ну, автоматически важные и сильно личные. Он даже, судя по непроницаемому выражению лица, не понимает, что происходит, ни малейшей догадки, так что протягивает замёрзшую на улице без перчатки руку очень нехотя. Хотя бумага отрезвляет. У бумаги вообще очень реальная текстура. Он садится рядом и суёт руки в карманы до упора, шмыгая носом с чувством, потому что он уже начинает неметь на морозе. Саймон какое-то время читает молча и очень тихо, звуков особо не издавая, но приблизительно к концу первой же страницы начинает шуршать и ёрзать, перевернув затем лист и заглянув на обратную сторону, как будто это сам лист ему что-то сделал и в чём-то виноват. Он очень хочет машинально спросить, чьё это вообще и что это такое, но слишком душный и придирчивый к тупым вопросам сам, чтобы позволять себе их задавать. Он дочитывает до конца, снова стихая, а потом возвращается на первую страницу и смотрит на таблицу в самом верху. Ну, чьё ещё это могло быть. Будь это одного из родителей Сайруса, это не забирал бы Сайрус, это забирал бы второй его родитель, не так ли. Но там его имя. Саймон всё сидит и перечитывает первую страницу как будто снова и снова, и Сайрус начинает параноить, пытаясь незаметно заглянуть ему в лицо. Получается не особо из-за волос, шарфа и просто высокого воротника куртки. Сам он задубел лично, опять понадеявшись на кожзаменитель, но в принципе какая уже разница, не так ли. Погоды это ему не сделает. — Судя по датам, ты вообще не к этому чучелу ходил, нет? Сайрус жмурится и старается убить смех в зародыше. — Ходил. Не надо подозревать меня во вранье. Саймон молчит. От него прямо несёт этим его «Но факты говорят другое», и он вертит лист за листом, явно разглядывая даты и время. — Я просто заходил к нему до или после своих дел, — Сайрус объясняет, хотя тот уже и так догадался. — Ммм, типичненько. Предсказуемо даже, но я реально не догадывался. Ты не врал, что ходил к нему, а сам на самом деле ходил к врачу. Ты правда ходил к нему, а про врача просто не договаривал. Так? Сайрус молчит и разглядывает вестибюль больницы через стеклянную стену и двери. Это был единственный вариант не говорить сразу всё о том, о чём он не хотел даже думать, но в то же время не врать. Может, Саймона и вымораживали визиты к Райли, но это вообще другое. — И поэтому ты тянешь с переездом. — Ты думал, я втихушку бегаю к нему, потому что не уверен, что мне всё это надо, а тут прям переезд, и я начал бегать особо отчаянно, а тебе втирать дешёвые отмазки? Голос Сайруса выдаёт, и вместо иронии в нём появляется злость, хотя до сих пор весьма прикрытая. — Они были достаточно дешёвые, чтобы я сюда пришёл. — Да не пизди, ты не сам пришёл. Тебе Марлон нассал в уши, что любовь любовью, а доверие лесом, нет? Попробуй, соври, что не так. — Я не вру, я не договариваю. Тебе ли не оценить мой талант. Сайрус сдувается и фыркает. — Если бы не он, я бы дальше не понимал, какого хуя, собственно, потому что это всё была твоя инициатива. — Моя?! — Сайрус поворачивается к нему так резко, что толкает коленом в бедро, и Саймон поворачивается навстречу. — Это ты мне про любовь начал. Тебя кто-то принуждал? Загонял в ситуацию, в которой тебе прямо пришлось это сказать? — То есть если бы я не сказал, ты бы не стал предлагать мне ничего? — Сайрус по-прежнему негодует так, будто у него отняли чек на биллион мор. — С чего бы вдруг мне что-то предлагать тебе? — А, ну, разумеется, с хера ли бы вдруг. — Я не люблю форсировать события. — Ты не любишь форсировать события, разумеется, — Сайрус тянет, откровенно закатывая глаза. — Если ты про дом, то искренне ха-ха, я строил его для себя. Если бы ты не сказал про люблю-не-могу, то я не стал бы тебя никуда звать. Я бы просто переехал, а потом, может, когда-нибудь ты всё равно сказал бы это, и вот тогда я бы предложил переехать ко мне. А так просто получилось, что сроки совпали, и как раз к концу работ ты сподобился. И выглядит так, будто я тоже это задумывал. Жаль развеивать твои иллюзии, но это не так. Так что не чувствуй себя ответственным, ладно? Ты не разбиваешь мне никаких фантазий, если хочешь сдать назад. — Ты хочешь, чтобы я сдал назад? Я не понимаю тогда, что, блядь, в твоём понимании значит обручиться. Ты не хотел со мной жить? — Ты издеваешься надо мной? — Я не ебу, что ты хочешь сказать этими отпёздками, как будто это не ты форсировал, а я надавил на тебя, а ты такой весь просто строил себе дом, ёб твою мать! — Как с бараном разговаривать, реально. Ты начал травить меня тем, что я якобы всегда всё форсирую, и привёл в пример переезд, а я тебе на пальцах, ослу, объяснил, что это просто совпадение, и что его бы вообще не произошло без твоих слов, так что при чём тут я, и что я форсировал?! — Не ори на меня! Ты сам такого осла выбрал, вот и объясняй мне всё на ослином! — Пиздец, насколько мы усложняем сейчас ту хуйню, которую нам и так придётся обсуждать, — Саймон закрывает лицо руками, снова отвернувшись и поставив их локтями на колени. — Это подсознательно. Мы просто оба осознаём, что это будет не разговор, а кровавые ошмётки от детского приюта. Мы всё равно хотели обсудить и эту помолвку, и переезд, и само то, что я сказал, и как ты отреагировал, просто всё так красиво и ровно шло, что было странно начинать обсуждать это по-нормальному и трезво, чтобы не портить атмосферу. Понимаешь? Не может всегда всё идти тихо и спокойно, «как надо», потому что надо так обычно только в кино, а мы не в кино. — Хотя поворот, блядь, типично киношный. Ладно, в пизду. Ты умрёшь? — …ну, мы все умрём так-то. В какой-то момент. — Ммм, замечательно, стало гораздо позитивнее. Тогда так: ты скоро умрёшь? — «Скоро» — это не объективная величина. — Ты умрёшь явно раньше меня. — Не скажи, тебя могут сегодня хлопнуть на улице, ты вечно шаландаешься один по ночам, я тебе тысячу раз говорил, десятки тысяч раз говорил, а ты всё… — Тебе осталось меньше года? Сайрус вздыхает. — Меньше полугода? Сайрус издаёт какое-то возмущённое блеянье, потому что хочет воскликнуть что-то в духе «Ни хера себе, как ты меня быстро хоронишь» и даже открывает рот, но потом закрывает его и смотрит на красные камушки на дорожке к дверям и вокруг огромного платана, под которым они сидят. Саймон поворачивает только голову, чтобы на него посмотреть и проверить, не переборщил ли с тоном. Натыкается на это выражение лица и чувствует, как кровь уходит от его собственного. Смесь вины, грусти и безразличия. — Тебе больно? — спрашивает он машинально и тут же жалеет. Сайрус закрывает половину лица рукой и зажмуривается. Саймон пытается как-то реабилитироваться, потому что ничего нельзя поделать с тем, что он дебил и задаёт неправильные вопросы в неподходящие моменты, так что хватает его за вторую руку и сжимает так, что суставы Сайруса хрустят. — Ничего вообще нельзя сделать? — Дохуя чего можно сделать, — он смеётся и рукавом вытирает под глазами, быстро моргая, потому что вытереть так же сами глаза — плохая идея перед больницей. Не хватало ещё стать чьим-то бесплатным шоу на тему, потому что у него всё лицо будет измазано в туши и карандаше. — И если дохуя чего сделать, это поможет? Это хотя бы сделает полгода годом? Или двумя? — Ой, ты не представляешь, какие заебические это будут год или два, — Сайрус стонет, запрокидывая голову немного и обводя крону дерева изнутри взглядом в надежде, что глаза сами по себе высохнут, вытирает каплю с кончика носа тем же рукавом. — Ты о типичном киношном финале в больнице, с кровавой рвотой, жуткой голубой косынкой, капельницами, штуковиной, приклеенной к носу пластырем, и ночнушкой, которая сзади на завязочках? — Саймон пытает счастья, решив, что он и так уже в таком состоянии, что какая разница вообще. Срабатывает. Сайрус смеётся, опять проводя рукавом под глазом и по направлению к виску, переводит взгляд на него, чтобы дать понять, что шутка хоть и ужасная, но реально зашла. Но когда сталкивается взглядом с Саймоном, уголки рта у него, как у голограммы, опускаются так же низко, насколько были высоко. Он дёргается, а потом еле успевает закрыть лицо руками и стиснуть зубами рукав из фальшивой кожи, заглушая крик.