Преданные

***

Конец февраля 2022 года.

Переливчатая мелодия дверного замка нарушает только-только установившуюся тишину в общежитии, но Фликс даже не думает поднимать головы, продолжая собирать с пола осколки того, что раньше было банкой с пшеничной мукой. Чонина с Сынмином не будет как минимум до вечера — они с утра как уехали в компанию, так до сих пор не подавали признаков жизни, занятые работой над новым совместным треком, так что единственным, кто мог вернуться был… — Ёнбок-а, — рука Феликса вздрагивает, роняя один из осколков, когда за спиной раздается голос, который принадлежит совсем не Минхо. Внутри больно колет, словно стекло выпало из пальцев не на пол, а вонзилось глубоко под ребра. — Что у вас произошло? Вздох. Ну почему всегда всё должно происходить именно так? Почему в момент, когда собственные мысли в беспорядке, когда в голове полная каша, а самобичевание с энтузиазмом переживает свой пик, жизни обязательно нужно вкинуть пару припрятанных в рукаве козырей? Феликс с трудом удерживает горькую усмешку. — Привет, Джинни, — едва мазнув взглядом по стоящему за спиной парню, он сжимает зубы и отворачивается. Хоть выдержка и на нуле, но плакать Феликс не намерен. — Ничего особенного, просто Минхо-хён был слегка не в настроении. — Слегка? — не заметив напряжения в чужих плечах, Хван присаживается рядом и на автомате принимается помогать. — Джисон и Чанбин-хён с тобой не согласятся. — В смысле? — Феликс останавливается и растерянно смотрит на Хёнджина. — Ну он сейчас у нас, — поясняет тот, протягивая руку и подтаскивая мусорный пакет поближе к себе. — Ссорится из-за чего-то с хёном и очень сильно. Я его настолько злым давно не видел. Феликс хмурится. Минхо ссорится с Чаном? Рассеянно наблюдая за тем, как Хван продолжает копошиться где-то на фоне, он начинает невольно прокручивать в голове тот момент, когда Хо разъяренной кошкой влетел в их общагу и сразу же направился на кухню. Покидав из холодильника в мусорный пакет какие-то лотки с едой и попутно (не специально, случайно) зацепив банку с мукой, он пронесся мимо испуганного Ёнбока в обратном направлении и, злобно бросив «никогда не связывайся с собачниками», снова ушел. Ну, теперь по крайней мере всё становится более-менее понятным. — Боже, что у них не так на этот раз? — на смеси английского и корейского расстроенно произносит Феликс, на что Хёнджин только пожимает плечами. — Я думал, ты мне скажешь. Феликс мотает головой и с очередным тихим вздохом тянется за щеткой с совком. Хоть он и не знает причин ссоры старших, одно ясно точно — Крису сейчас не позавидуешь. — По крайней мере, они там не одни, хоть не поубивают друг друга, — он начинает сгребать муку в кучку, но заметив, как замер рядом Хван, останавливается и поднимает голову. Тот сидит с видом обоссавшегося щенка и кидает на него виноватые взгляды. Феликс закатывает глаза. — Вы что, смотались, бросив их вдвоем?! — Бок-а, ты там не был, — с ноткой осуждения в голосе говорит Хенджин, забирая у него из рук щетку с совком и принимаясь энергично сметать туда муку. — Это страшно и очень громко. Поверь, ты тоже не хотел бы при этом присутствовать, — укор во взгляде напротив по-прежнему не исчезает, и Хван решает перевести всё в шутку. — И вообще, пока с хёном его ноут, ему точно ничего не грозит. — Джинни, это не смешно, — на Феликса внезапно накатывает какая-то дикая усталость и ощущение полной безнадеги. Плечи опускаются под тяжестью чего-то очень неприятного, опоясывающего все тело и вселяющего в душу отчаяние. От появившегося в горле кома становится тяжело дышать. Забив на беспорядок, он двигается поближе к кухонной стойке и облокачивается на нее спиной. Терпеть сил больше нет. — Ликси, да ладно, ну чего ты так расстраиваешься? — бросив щетку, Хван переползает к нему и усаживается рядом, прижимаясь плечом к плечу. Феликс предпочел бы, чтобы он просто ушел. — У них бывает, они помирятся. — Да нет, — Ликс подтягивает к себе колени и кладет на них выпрямленные руки, чтобы создать хоть немного пространства между собой и Хёнджином. — Просто устал, день какой-то хреновый. — У тебя что-то произошло? — теперь Хван звучит обеспокоенно, а его взгляд, моментально направленный на Феликса, становится цепким настолько, что буквально осязается. Больно. Очень больно. Потому что «да, Джинни, произошло», «да, я сегодня расстался с Уёном и чувствую себя самым большим неудачником во всём мире», «да, мне фигово так, что хочется удавиться», «да, я…» — Просто устал, — Феликс откидывает голову назад и упирается затылком в пластиковую дверь стойки. Правды он ему не скажет, как бы сильно ни хотелось. Правда убьёт то хрупкое равновесие, что им обоим удаётся держать уже почти год, не врезаясь лбами в ту тончайшую перегородку, которая появилась между ними прошлой весной. Каким образом — для Феликса до сих пор непонятно, равно как и почему. Но в одном он уверен точно — любой опрометчивый шаг, и это прозрачное стекло разобьется вдребезги, неминуемо раня обоих. А они к этому шагу подобрались близко, очень близко, и разрыв с Уёном — прямое тому подтверждение. Ведь не зря последним его советом Феликсу было перестать бегать от себя и посмотреть правде в глаза. Даже для него всё было слишком очевидным. Слишком очевидным для него и последней каплей для Ликса, который чувствовал себя теперь загнанным в угол. Эти отношения тяготили его, ощущались чем-то инородным, но он до последнего отказывался признаваться себе в этом. Мучил и себя, и Уёна, будто пытаясь кому-то что-то доказать, выдать иллюзию за реальность, а по итогу… По итогу всё равно проиграл. И может проиграть еще больше, потому что Хван не дурак, а сам Феликс никогда не умел врать. Хватает ровно одной фразы, чтобы Хёнджин понял, что его присутствие оказалось не к месту, и лезть с дальнейшими расспросами –делать только хуже. Он знает — если бы Феликс хотел, то рассказал бы всё сам, воспользовался бы возможностью поделиться, но вместо этого он, наоборот, наглухо закрылся в себе. Возможно, знай его Хёнджин не так хорошо, не так близко и не так долго, то непременно попытался бы прояснить ситуацию и узнать причины… Но. На то они и лучшие друзья, чтобы не совершать подобных ошибок. — Тебе надо больше отдыхать, Бок-а, — Хёнджин пробирается рукой к коленке Феликса и легонько трясет её. Та напряженная, словно камень, и Хвану на мгновение даже кажется, что Феликс слегка дергается, желая освободиться от прикосновения. — Мы Чан-хёна вечно ругаем за это, но ты не лучше. Тоже меры не знаешь. — Джинни, — устало начинает Феликс, но Хёнджин его тут же перебивает: — «Всё в порядке, не волнуйся, не переживай, с моим здоровьем всё хорошо и мне нравится работать», — кивая головой в такт словам, Хван произносит выученные за все эти годы фразы, которыми Феликс так любит отмахиваться. — Ликси, мы все любим то, что делаем, это, ну… правильно? — он еще раз дергает его за колено, вынуждая посмотреть на себя. — Просто отдых, это тоже важно, это повышает твою эффективность и делает тебя здоровее, понимаешь? Обреченно склонив голову к плечу, Феликс заторможенно моргает, выражая тем самым согласие, и Хёнджин вздыхает: — Ладно, я на самом деле зашел на пару минут, чтобы отдать тебе кое-что, — засунув руку в карман черных спортивок, он достает оттуда два колечка — белое и черное. — Вот, я купил новые, — надев на свой палец черное, он в бессознательном импульсе сначала тянется к руке Феликса, но потом, будто очнувшись, быстро перекатывает белое кольцо себе на ладонь и протягивает его ему. — Обещаю больше не терять. Внутри у Ликса словно что-то вздрагивает и рвется. Грудь наполняется миллионами мельчайших искорок, от которых одновременно и больно, и безумно приятно. Неосознанно задержав дыхание, он забирает кольцо с раскрытой ладони Хёнджина и несколько секунд рассматривает полупрозрачный эпоксид. Искры под ребрами разгораются сильнее, наполняют легкие теплом, а тело — легкой дрожью, пока мозг пытается прийти в себя и обработать информацию. То есть, Хёнджин снова купил кольца? Их кольца, свою пару которых потерял в начале прошлой недели, и поэтому Феликс, не думая, разделил собственные на двоих? Мысли внутри черепной коробки путаются. — Ну да, обещать наверно такое себе, учитывая, как я вечно всё теряю, — Хван истолковывает ступор Феликса по-своему, и в его голосе звучит не то смущение, не то досада. — Но! — он резко разворачивается к нему всем корпусом и поднимает правую ладошку. — Обещаю, что даже если еще раз потеряю, то опять куплю новые. Тепло в теле превращается в настоящий жар, в мозгу — по-прежнему бардак, однако, какой бы армагеддон не разыгрывался сейчас у Ликса в голове, не улыбнуться такому трогательному Хёнджину просто невозможно. — Милота, — подавив желание потрепать Хвана за щеку, произносит он и надевает кольцо на палец. Два смотрятся хорошо. Смотрятся правильно. И даже неважно, что творится сейчас в душе и в мыслях. Неважно, что под опьяняющим чувством радости кипит абсолютный хаос. — Мне приятно, — искренне признается он. — Спасибо. Есть всего несколько вещей в этом мире, которые никогда не надоедают, и на которые Хёнджин может смотреть бесконечно долго. Улыбка Феликса — одна из них. Сердце откликается на нее молниеносно; срывается с цепей быстрее, чем успевает среагировать разум и включить контроль. Как бы Хван ни пытался давить в себе то, другое чувство, которое сам же себе и запретил, в моменты, когда он видит, как Феликс улыбается, уже ничего не имеет значения. Он не может позволить себе чувствовать, но чувствует. Не имеет права смотреть так долго и испытывать столько нежности и тепла, но всё равно и смотрит, и испытывает. Потому что единственное, чего хочется в такие минуты — пойти против своих же правил и собственными губами ощутить мягкость этой улыбки. Мечта, которой не суждено сбыться, хоть когда-то и была надежда. Была, но он собственноручно обрубил её. Принес в жертву благополучию и спокойствию своего любимого человека. Своего Феликса. — Тогда порядок, — Хёнджин пугается этих неуправляемых эмоций и спешит подняться на ноги, в попытке вернуть себя в привычные рамки. Наклонившись, он быстрыми движениями сгребает оставшийся мусор в пакет и выпрямляется. — Я ухожу, а ты иди прямо сейчас отдыхать, ладно? — Прямо сейчас пойду отдыхать, — передразнивая, обещает Феликс, правда с места не встает. — Точно? — Хван хмурится в притворной строгости. — Да точно. Иди, занимайся своими делами. Хёнджин недовольно дует губы. — Меня еще никогда не выставляли за дверь таким нахальным образом, — ворчит он и добавляет, закатив глаза: — Ах, стресс… — Ну Джинни! — Феликс сводит брови домиком и пытается не засмеяться. Когда Хёнджин начинает в драму, равных ему нет. — Ладно, ладно, — тот, не удержавшись, тоже прыскает. — Хотя бы чуть-чуть тебе настроение поправил. Всё, я ушел. Пока! — Пока, — отзывается Феликс и еще пару мгновений смотрит ему вслед. Дождавшись, пока входная дверь хлопнет, он отводит взгляд от коридора и вздыхает. Глаза сами собой вновь находят руку. Если бы Хёнджин хоть на толику понимал, какую бурю поднял в его душе этими кольцами… Кольцами их дружбы. Уён ненавидел их. Когда несколько дней назад он обнаружил, что Ликс разделил свою пару с Хваном, у них случился такой скандал, какого не было за все месяцы отношений. А после язвительного комментария Уёна о том, что, может, у него еще и фото Хёнджина в кошельке лежит, Феликс понял, что с него хватит. Фото действительно было, но дело совсем не в этом. Просто он внезапно осознал, что всё напрасно. Что убегать от себя, пытаясь спрясться за другими, не работает. Всё равно он всегда будет стремиться к Хёнджину. Самая тоненькая ниточка, связывающая их друг с другом, будет ценнее и важнее, чем любые отношения с кем-то еще. И оправдываться за это он не собирается. Пальцы ложатся на гладкую поверхность колец и проходятся по ней в бережном касании. Как же сейчас не хватает кого-то, с кем можно было бы поговорить и излить душу… Как же не хватает Чана. Всё было хорошо до прошлого февраля, пока не случился тот скандал, превративший привычную жизнь в хаос, разом перемешав всё и вся. С самого начала, с самого первого дня пребывания в группе у Феликса установились очень теплые отношения со всеми ребятами. Невзирая на языковой барьер, он очень быстро привязался к каждому и по сей день безумно любит их… Однако двое всегда были на особом счету. Чан и Хёнджин. Первый был буквально братом, опорой в чужой стране. Феликс видел в нем частичку родного дома и своего человека, которому безмерно доверял. А Хван… На самом деле, довольно долго он и сам затруднялся в том, чтобы описать свои истинные чувства к нему, потому что статус лучшего друга, коим они друг друга нарекли в первые пару лет, не охватывал и половины того, что в действительности испытывал Феликс по отношению к этому парню. Прошло немало времени, прежде чем он осознал, что влюблён, а еще чуть позже обнаружил, что это взаимно. На тот момент уверенность в ответных чувствах была железной. Ликс замечал каждый взгляд, ощущал неоднозначность и интимность каждого прикосновения. Особое внимание, которое Хёнджин ему оказывал, не укрылось и от ребят, а их подколы по этому поводу порой даже случайно прорывались в эфир. Тогда всё это не было проблемой и легко сводилось к шуткам. По-прежнему оставаясь в статусе друзей, они продолжали двигаться друг другу. Касания становились всё смелее, взгляды — дольше… Ну а затем всё резко оборвалось. Случился февраль 2021 года, ложные обвинения, скандал… Феликс тогда потерял обоих — и Хёнджина, и Чана. Хотя, наверно, правильнее будет сказать, что потерял он не их самих, а те отношения, которые его с ними связывали. Хван тогда закрылся, спрятался ото всего мира… И почему-то даже от Феликса. Несколько месяцев они общались только в общем чате и лишь изредка — в личных сообщениях, потому что Хёнджин не хотел никого видеть и никого к себе не подпускал. Кроме Чана. Тот тоже стал странным: хмурым, рассеянным… Постоянно кидал на Феликса непонятные взгляды, будто хотел что-то ему сказать, но не мог. Позже всё стало совсем плохо. Как в каком-то сюрреалистичном сне. Начало романа с Уёном, Хван, что вернулся с реста вроде тот же самый и в то же время совершенно другой, резко изменившийся характер их взаимоотношений, и всё это на фоне словно взбесившегося Чана. Его забота, которая всегда была нужной и желанной, вдруг стала душить. Её было слишком много, она была навязчивой и порой даже агрессивной, превращаясь в гиперопеку. Феликс сначала терпел, надеялся, что это временно, что просто период такой тяжелый, а на Чане, как на лидере, вся ответственность… Однако время шло, но всё только усугублялось. И тогда Ликс начал сопротивляться. Пошли споры, за ними ссоры… Непонимание между ними росло с каждым днем… Они начали стремительно отдаляться друг от друга. Оттепель наступила только в самом конце прошлого года, ближе к Рождеству. Чан как-то незаметно для всех сблизился с Минхо, и это пошло ему сильно на пользу. Повышенный контроль начал ослабевать, Крис стал спокойнее, уравновешеннее, а большую часть своего внимания переключил на их с Хо зарождающиеся отношения. Говоря откровенно, Минхо в целом очень благоприятно влиял на него, и во многом помог пройти самый сложный и черный период. «Моя скала», как Чан назвал его во время одной из недавних записей. И это была чистая правда. Он определенно был для него именно таким. Всегда, а тогда — особенно. Благодаря ему же и их взаимоотношения с Феликсом начали наконец-то налаживаться. Пусть они всё еще оставались достаточно далеки от тех, какими были раньше, но, по крайней мере, находились на верном пути выздоровления. И вот сейчас Феликс особенно остро чувствовал, как сильно ему не хватает его Кристофера. Просто близкого друга, просто брата, с которым он мог бы поделиться своими переживаниями, опасениями и надеждами. Рассказать, как сильно запутался. До сегодняшнего дня ему казалось, что лишь он один стремится любыми способами быть ближе к Хёнджину, оставаться важным для него, пусть и только другом, в то время как для самого Хвана это не было чем-то столь же необходимым. Да, они продолжали дружить, да, часто покупали парные безделушки, но лишь сегодня Феликс осознал, это на самом деле эти вещи никогда не были просто безделушками. Для них обоих. Понял, что Хёнджину тоже не всё равно. Что за всё это время они оба пытались удержать свое место рядом друг с другом, обозначая его одинаковыми вещами, деля одно на двоих и делая целое общим. Такой потерянности Феликс не испытывал еще никогда. Никогда не ощущал себя таким безнадежно одиноким. — Крис, что мне делать? — вертя кольца вокруг пальца, спрашивает он в пустоту. — Что. Мне. Делать?

***

— Хёёёооон, — тянет Джисон, с досадой дрыгая ногами под столом, отчего металлические палочки, которые он держит в руке, бряцают по тарелке. — Ты уходишь от ответа, так не честно! — Мы пришли сюда есть, а не болтать, — сухо отвечает Минхо, методично укладывая на лист салата мясо и кусочки жареного чеснока. — Поэтому ешь. — Да не могу я больше, хён! Это третья порция, куда еще? — жалуется Джисон, наблюдая, как Минхо аккуратно подцепляет палочками соус, размазывает его по свинине, а затем принимается скручивать салатный лист в конвертик. — И перестань делать вид, что тебе насрать, я лучше всех знаю, что ты тоже переживаешь! А Чан-хён, он очень расстроился и волнуется… — Хан-а… — Почему вы вообще поссорились, я не понимаю? Из-за какой-то ерунды, реально. Вообще-то эт-ммм, — окончание слова тонет в том самом конвертике, который только что крутил Минхо. — Я сказал тебе, ешь, — отряхнув руки, тот хмурит брови и засовывает себе в рот маленький стручок острого перца. — Скажи спасибо, что не салфетки. У Хана есть три состояния, когда он выглядит до невозможного мило: когда чем-то обижен, когда что-то жуёт и когда спит. Сейчас первые два объединились, и Хо, несмотря на хреновое настроение, очень тяжело удерживать свой недовольный вид. Как бы сильно его ни раздражала приставучесть Джисона, долго злиться на него он не может. — Хани, серьезно, не лучший момент для этой темы, — щеки напротив начинают нехотя двигаться, пережевывая, но в глазах по-прежнему обида и упрек. — Не смотри на меня так, я просто хочу уже побыстрее поехать домой и лечь спать. — Я не просил тебя заказывать три порции самгёпсаля. Ты сам, — продолжая жевать, бурчит Хан и тянется к стакану с водой. Минхо молчит, потому что тот абсолютно прав. Не было никакой необходимости заказывать так много, и он не совсем помнит, как так вышло. Тяжелый вздох застревает где-то в горле, превращаясь в болезненный ком. Не говоря больше ни слова, он поднимает руку и подзывает к их столику аджуму, чтобы расплатиться. Хватит. Минхо устал, измотан, а настроение ни к черту. Джисон не виноват и не должен терпеть всё это. Он переживает и, безусловно, хочет как лучше, но Хо всё ещё слишком обижен на Чана, так что разговоры о нем только нервируют. В полном молчании они выходят из ресторанчика и идут к машине, которая ждет их у входа. Так же молча забираются на заднее сиденье, но не отсаживаются друг от друга, а, наоборот, жмутся ближе, хоть места рядом предостаточно. Поджав колени к себе, Джисон ютится у Минхо на плече и прикрывает глаза. Минут десять едут в полной тишине. Хо не замечает, как его голова тоже начинает клониться вбок, и щека приземляется на мягкую ханову макушку. — Когда мы с Чан-хёном увидели в холодильнике те контейнеры с едой, о которых он забыл, я предложил всё, что не сможем съесть, выкинуть, — тихо-тихо, почти шепотом произносит Джисон, будто бы не обращаясь к кому-то конкретно, а просто проговаривая мысли вслух. — А он сказал, что скорее выкинет в мусорку самого себя, чем то, что своими руками приготовил для него ты. Хён впихнул в себя сразу несколько порций, и только потом раздал оставшееся стаффу, — он чувствует, как напрягается чужая щека и делает небольшую паузу, прежде чем добавить: — Карри, кстати, он полностью съел сам. Просто говорю, хён. Щека с макушки исчезает. Джисон не поворачивается, только косится в его сторону, но видит, как тот сидит, закусив нижнюю губу и уткнувшись в переплетённые пальцы своих рук. Минхо дышит ровно, спокойно, однако по подрагивающей нижней челюсти заметно, как сильно он натянут внутри. Хан тоскливо вздыхает и, выпрямившись, отворачивается к окну. Что мог, он сделал, а дальше пусть старший сам сражается со своими тараканами, коих у него, что тут скрывать, целые полчища. И Хо сражается. Прямо в эту самую секунду чувствует, как былую обиду начинают настойчиво теснить совсем другие чувства. Почему-то становится совестно за то, как он повел себя днем и не дал Чану нормально всё объяснить. Не захотел слушать, обрушивая на его голову весь свой гнев. Нет, правда, почему после слов Джисона он вдруг ощущает себя таким виноватым? Ведь Минхо же прав, разве нет? У него перед глазами всё пятнами пошло от злости, когда, приехав днём к Чану в студию, он увидел, как стафф наворачивает еду, которую он делал специально для него. Все воскресенье Хо простоял у плиты, с такой любовью готовя разные блюда, чтобы хоть немного порадовать своего, на секундочку, любимого человека и никак не ожидал, что всё это достанется другим. Нет, он, конечно, не жадный, абсолютно нет, но просто Чан уже вторую неделю безвылазно сидит в судии, едва ли спит и гоняет всех, кто хоть как-то пытается его отвлечь. Еда — единственное, что осталось у Минхо, чтобы поддержать его и проявить заботу, а он… Хо еще сильнее закусывает губу. Он забыл про полный холодильник и опять сидел на одних снэках, гробя свой и так не самый крепкий желудок. Обидно до слёз. Минхо казалось, что с началом их отношений уж что-что, а питание старшего он полностью взял под свой контроль, но, как оказалось, вовсе нет, и это страшно злит. Однако и то, что только что сказал Джисон, игнорировать уже не получается. Стоит только представить, как расстроенный Чан пытается ложка за ложкой впихнуть в себя как можно больше еды… — Хён, приехали. Минхо выныривает из своих мучительных мыслей, ощутив на плече ладонь Хана. На душе тяжело, где-то в районе груди неприятно ноет, но выползти из машины и дойти до дома он силы находит. Датчик движения срабатывает сразу же, стоит Хо открыть входную дверь. Прихожую заливает мягкий свет, однако на фоне полнейшей темноты в холле он кажется как никогда ярким. Стащив кроссовки нога об ногу, Минхо проходит вглубь общаги и идет на кухню за бутылкой воды. В квартире тишина, все, очевидно, спят, в то время как его собственной сонливости как не бывало. Хочется разгрузить голову, отвлечься и перестать крутить мысли по бесконечному кругу, поэтому он решает, что быстро примет душ, а потом просто посмотрит что-нибудь легкое из своей коллекции. Пробираясь к себе мимо комнат ребят, Хо старается не шуметь, занятый раздумьями о том, какое бы аниме ему выбрать, когда вдруг слышит из-за двери Феликса какие-то странные звуки. Сначала он хочет просто пройти мимо, не обращая внимания, но звуки не стихают, и до Минхо внезапно доходит, что Ликс плачет. От этого осознания тело резко покрывается мурашками, и становится немного не по себе. Ни для кого не секрет, что Феликс — эмоциональный парень и особо не стесняется демонстрировать свои эмоции, однако одно дело, когда он рыдает на концерте от слишком сильных чувств, а другое, когда вот так — один, посреди ночи, в абсолютной темноте. Хо мнется у порога всего несколько секунд. — Ёнбок-а, — зовет он, легонько барабаня пальцами по двери и слышит, как по ту сторону становится тихо. — Х-хён? — голос заплаканный и немного испуганный. Из недр комнаты доносится какое-то слабое шуршание, после чего Феликс уже куда ровнее произносит: — Заходи, хён. Вопреки ожиданиям, в помещении вовсе не темно. Ликс сидит за своим письменным столом, над которым зажжен ночник, и смотрит на остановившегося у двери Минхо. В той же самой одежде, что был утром, с покрасневшими глазами и совершенно несчастным видом, он неловко отирает лицо ладонями, в безуспешной попытке скрыть слёзы. — Ты… ты вернулся? Я думал сегодня уже не придешь, — из-за сбитого дыхания Феликс заикается, а пальцы продолжают ловить бесконтрольно стекающие по щекам ручейки. — Я весь почти весь день был с Джисоном в компании. Он работал там над чем-то, и мы засиделись, — медленно двигаясь к тоненькой ссутуленной фигурке, объяснят Минхо и не отрывает взгляда от подрагивающих вишнёвых губ. Он подходит к Феликсу совсем близко, подтягивает стоящий у стены табурет и садится рядом. Они смотрят друг на друга, кажется, бесконечно долго, пока Хо наконец не вздыхает и не хлопает пару раз ладонью себе по плечу. Ликс будто только этого и ждал. — Хён… — шепчет он так жалобно, что Минхо клянется собственноручно придушить любого, кто причастен к этим слезам. Он обхватывает руками уткнувшегося в него Феликса и принимается гладить его по жестким от обесцвечивания волосам. — Всё пройдет, Ёнбок-а. Всё будет хорошо, не плачь, — уговаривает он, на что тот начинает всхлипывать лишь сильнее, вызывая у старшего очередной тяжелый вздох. — Ладно, поплачь. Поплачь сколько нужно, может, так и лучше. Хён тут и никуда не уйдет. И это именно то, что Феликсу сейчас необходимо больше всего. Чтобы кто-то просто побыл рядом, разделил его страдания и ничего не спрашивал. За несколько часов пребывания в одиночестве он загнал себя дальше некуда. Вместо того, чтобы выпить таблетку и лечь спать, он открыл свой ноутбук и принялся пересматривать старые фотографии. Шоу на выживание, дебют, первая годовщина и дальше, дальше, дальше… Непростые, но такие счастливые годы, когда они жили все вместе, одной большой семьёй. Когда достаточно было просто выйти из комнаты, чтобы увидеть любого из восьмерки; когда все, абсолютно все вечера проходили в их большой гостиной, а ночи за задушевными разговорами. В своей ностальгии Феликс залез туда, куда обещал себе не соваться больше никогда. Тонкий блокнот, исписанный торопливым почерком, впервые за несколько месяцев был извлечен из-под кипы старых учебников по корейскому, которые Феликсу были уже не нужны, но расстаться с ними при переезде он отчего-то не смог. Его дневник. Период жизни, который хотелось навсегда вычеркнуть из памяти и забыть, будто ночной кошмар. В нем хранилось всё — от переживаний, что засохли некрасивыми кляксами слёз, до различных заметок, смятых и порванных в приступе эмоций, а затем аккуратно склеенных прозрачным скотчем. Среди последних — лирика, которую, как Феликс тогда считал, мир никогда не увидит. Сегодня он прочитал те строчки впервые после того, как написал, и это сломало его окончательно. Внутри словно что-то прорвало, и все невыплаканные за год слёзы наконец нашли свой выход. — Ёнбок-а, скажи, кому оторвать голову? Хён пойдёт и сделает, — не догадываясь о причинах всхлипов у него под ухом, Минхо приходит к собственным выводам и принимает боевой настрой. — Это Уён? Всхлипы тут же затихают. — Что? — вскинув голову, Феликс заглядывает ему в глаза. — Н-нет, хён, что ты? Конечно ж-же нет! Он тут… он тут совсем ни п-при чём. — А кто тогда при чём? — Ник-кто. Пару мгновений оба смотрят друг на друга, просто моргая. Феликс отрывисто всхлипывает, но уже гораздо тише, в то время как Минхо сверлит его пристальным взглядом. — Интересно… — наконец качает головой он. — Никто ни при чём, но ты ревёшь, — прищурив глаза, Хо с подозрением его оглядывает. — Ли Ёнбок, хватит лапшу мне на уши вешать. Кого ты там выгораживаешь? — Да нет же, х-хён, правда, — тихо-тихо уверяет Феликс, однако смотреть старшему в глаза не может и отводит взгляд в сторону. — Я… я сам. Очередная пауза повисает между ними, затягиваясь чуть дольше предыдущей. — Бок-а, мне не давить на тебя? — внезапно очень мягко спрашивает Минхо и аккуратно кладет ладони Феликсу на плечи. — Если я лезу не в своё дело, скажи. — Нет, — продолжая глядеть куда-то вбок, тот отрицательно мотает головой. — Наоборот, я очень благодарен тебе, что ты здесь. Мне… мне так легче, — его голос остается тихим, но больше не прерывается всхлипами. — Я не знаю, я… — Феликс неожиданно поднимает на Хо взгляд и внимательно смотрит на него. — Хён, что бы ты делал, если бы в твоей жизни был человек… Друг. Очень-очень близкий… — Как Джисон? — Ещё ближе, — почти шёпотом отзывается Ликс. — А потом у него случилась и беда, и он изменился. То есть не изменился, но в ваших отношениях стало что-то не так. Он не стал относиться хуже, нет. Он по-прежнему рядом, вы общаетесь, но это совсем не то, что было раньше. — Хм… — Минхо сводит брови к переносице, задумываясь. — А ты не спрашивал его? Не делился тем, что чувствуешь? — снова потупившись, Феликс отрицательно качает головой. — Ну так поговори! Ёнбок-а, серьёзно, поговори с ним, это обязательно нужно сделать. Если вы действительно по-прежнему близки, то поймете друг друга. — А если я сделаю только хуже? — Что может быть ещё хуже? — вскинув руки, Минхо выпрямляется. — А вдруг, он тоже мучается? Тоже хотел бы поговорить, но не решается? Взгляд Феликса возвращается обратно к Минхо и теперь светится надеждой. — Думаешь? — Бок-а, послушай, — Хо поднимается на ноги и встает перед ним, уперев руки в бедра. — Сегодня мы с Чаном поссорились, ты, наверно в курсе, — Феликс кивает. — Так вот твой хён, который стоит сейчас перед тобой, наговорил твоему другому хёну кучу гадостей и даже не потрудился выслушать его в ответ. А теперь переживает, но пойти и нормально поговорить не может. — Почему? — искренне недоумевает Феликс. — Потому что дурак, — откровенно отвечает Минхо и начинает ходить туда-сюда по комнате. — А еще трус, видимо. Не могу даже представить, как подойду к нему и начну что-то говорить. Как буду перед ни… Так, мы вообще-то не об этом, — спохватившись, он делает недовольное лицо и кидается обратно к табурету, снова седлая его. — Просто не делай как я. Не повторяй моих ошибок, пойди и поговори. Это мы в ссоре, а вы нет, у вас всё будет в порядке. — А у вас? — наклонившись чуть ближе, Феликс пытается заглянуть ему в глаза. — Тск, Бок-а, — тот морщит нос и опять поднимается, но на этот раз возвращает табурет обратно к стене. — Всё, это уже другая тема, а я устал и хочу спать. И ты тоже давай укладывайся. Завтра утром буду драть вас на репетиции как коз, так что советую выспаться, — он грозит пальцем, стараясь сделать выражение лица построже, но Феликс всё равно почему-то улыбается. Минхо закатывает глаза и, снова цыкнув, идет в направлении двери, наставляя по пути: — Не забудь, что я сказал. Поговори. — Даже если он собачник? — вдруг хитро интересуется Ликс, заставив Хо остановиться уже у двери и обернуться. — Особенно, если собачник, — с небольшой задержкой хмыкает тот, после чего желает доброй ночи и выходит из комнаты. —Эх хён, советуешь, а сам даже о помощи нормально попросить не можешь, — бурчит себе под нос Феликс и качает головой. Он пододвигается поближе к столу и опять достает блокнот, который убрал в ящик, когда пришел Минхо. Переломный момент, благодаря их недолгой беседе, миновал, эмоции отступили, а сознание прояснилось. Открыв дневник на нужной странице, Ликс разглаживает склеенный скотчем лист и заново пробегает глазами по строчкам. «Как ты поживаешь? Думаю, у тебя всё хорошо. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как мы виделись с тобой в последний раз…» Рука сама тянется к бумаге и осторожно ведет подушечками пальцев дальше по тексту. Внутри Феликса было столько боли и одновременно столько пустоты, когда он писал его, что даже сейчас, спустя время, вспоминать тот день всё еще страшно. Дрожащая в пальцах ручка, слёзы, капающие прямо на выведенные чернилами слова, и жгучее ощущение того, что каждое из них — вырвано прямо из сердца. Вырвано и безжалостно брошено на этот белый лист умирать. Феликс собирался вытащить их все, а затем похоронить вместе с пеплом, но по какой-то причине не смог. Зажигалка отправилась обратно в карман, а разорванные кусочки бумаги были в тот же вечер аккуратно склеены и вложены в блокнот, где и покоились до сегодняшнего дня. Возможно ли, что это не просто так? Возможно ли, что пришло то самое время? Время рассказать. Время выпустить боль наружу и просто довериться судьбе? Возможно. Феликс до смерти устал прятаться и смотреть на свою жизнь будто сквозь мутное стекло. Хочется жить, хочется выбраться из тьмы и увидеть солнце. Даже если ради этого придётся сначала отпустить. Немного подумав, Ликс достает другой блокнот и щелкает авторучкой. Даже если прошлое разорвано в клочья и неровные края никогда уже не склеить так, как было раньше, возможно он ещё успеет переписать всё заново.