Моя рука — монстр!

Вернемся к школе. На второй день ребята все так же пялились на меня, а когда Гарфилд чихал — все прятали головы под парты. Да, Гарфилд умел чихать и проявлять эмоции. Он — это некое инородное тело на другом, моем теле. Но у него все точно так же, как и у меня: мозг, легкие, рот. Единственными плюсами для меня было то, что он не испытывал голод и не имел биологических потребностей вообще. Второй день прошел незаметно, как будто его и не было. Ребята почти на всех занятиях кидали в меня бумажки, в которых было написано что-то вроде: «Ты страшная, умри, чудовище». Я впервые почувствовала настолько горькие слезы, подступившие к моему горлу. Мне было так обидно, что хотелось выбежать из класса и больше никогда не возвращаться в эту школу, если ее можно было вообще так называть. Придя со школы домой, я даже не пришла на семейный обед, хотя на столе красовалась мое любимое блюдо — свинина с яблоками, политая пряным медовым соусом. Конечно, мама заподозрила что-то неладное и пришла ко мне в комнату. Застала она меня, уткнувшуюся в мокрую от слез подушку. Мама сказала мне: — Почему не пришла на ужин? Я что, зря весь день торчала на кухне? — с неуверенной ухмылкой сказала она. Я ничего тогда не ответила ей. В тот момент я даже почти не разбирала ее слова, моя голова была забита самыми уродливыми и мерзкими словами, которые я впервые услышала от моих одноклассников. Я ненавидела и до сих пор ненавижу то самое чувство, когда ты лежишь под одеялом, уткнувшись в подушку, стараясь сдержать слезы. Ты чувствуешь боль в скулах, как закладывает нос, и не можешь дышать, но и одновременно хочешь все больше зарыться в подушку, как в песок. Когда ты уже полностью вспотела, но не хочешь раскрывать одеяло и показывать себя внешнему миру, чувствуешь себя слабым кроликом, которого загнали в угол. В мои семь лет я даже и не могла подумать, что буду испытывать это почти каждый день. Но в моем случае, со мной под одеялом был Гарфилд, которого я тоже не хотела видеть в те ужасные моменты. Я высовывала левую руку из-под одеяла, а Гарфилд, чувствуя себя брошенным псом, тоже тихонько скулил. Слыша эти всхлипывания моего наручного друга, я карала себя, говорила: «Что же ты делаешь?» — но не могла ни с кем заговорить. Вот и в тот самый день после школы я не могла ответить маме. Не потому что не хотела, просто не могла вымолвить ни слова. Лишь Гарфилд смотрел своим косым взглядом на маму, которая понимала, даже чувствовала то же, что и я. Засунув руку под одеяло, она нащупала мою голову с потными взъерошенными волосами и тихонько начала поглаживать. — Скажи мне, скажи мне, что с тобой случилось. Я обещаю тебе, что даже если это что-то серьезное, я не буду тебя ругать. Но я боялась не этого. Я начала бояться этого жестокого мира, от которого мама старалась меня уберечь. Я не хотела открывать одеяло, потому что знала, что завтра мне опять придется идти в это ужасное и пугающее меня заведение, в котором меня ждали новые насмешки и оскорбления. Психологические пытки. — Если ты не хочешь разговаривать, я оставлю тебя одну... Поешь, пожалуйста... — с этими словами мама высунула свою теплую руку из-под одеяла и вышла из комнаты. В тот день я так и не вышла, так и заснув в школьной форме и на мокрой насквозь подушке. У меня очень сильно болела голова, и мама разрешила мне остаться дома. Я проснулась в холодном поту прямо на песке. В моем рту были маленькие желтые песчинки, а лицо умывали прибои. Открыв глаза, я увидела перед собой огромный пылающий остров, но огонь был только в центре, будто там что-то было сосредоточено, будто там было сердце острова. Сама того не понимая, я начала идти в горящую сторону через большие заросли крыжовника. Вдруг я вспомнила про Гарфилда, посмотрела на свою руку, но его там не было. Увидев пропажу, мне резко стало плохо и закололо внизу живота. Я скрючилась от боли, но мои ноги все равно продолжали идти, можно считать, я чуть ли не ползла. Когда я наконец-то приблизилась к возгоранию очень близко, прямо передо мной находился огромный, уходящий в небо костёр. Через него прыгали дети в странных черных костюмах и масках. Они кричали что-то на непонятном языке, будто это был ритуал. Но для ритуала нужна была жертва. Об этом я и подумала и начала ходить вокруг костра. Под моими босыми ногами хрустели чьи-то кости, а иногда я наступала в жуткое месиво из крови и внутренностей. В реальной жизни меня бы стошнило, но во сне я продолжала идти как ни в чем не бывало. Дойдя до другого края костра, я увидела ужасную картину. На моих глазах горели мои родители. Они были привязаны железными тросами, а макушки их голов были обрезаны. Из ран в их головах сочилась алая кашица, и вот на этом моменте я почувствовала рвоту, подступающую к горлу. Мои ноги начали бежать все ближе к костру, но я все-таки остановила их. Теперь передо мной находилось полчище детей, костюмы и маски которых я смогла разглядеть: на них были черные плащи с капюшонами; маски были покрыты человеческой кожей, а костюмы сшиты из до боли знакомого материала желтого цвета с причудливыми узорами. В них я разглядела косые глаза моего наручного друга. Дети все так же продолжали орать, но я уже смогла разобрать слова. «Сука», «уродина», «сдохни», — вот что кричали эти дети. Но постепенно я переставала слышать их голоса, будто находилась под водой, а в моей голове звучало: «Я осталась одна». Этот сон снился мне чаще других. Иногда я настолько не высыпалась, что попросту не могла проснуться, ведь засыпала под утро. Моя первая неделя в школе прошла так. Постоянные оскорбления, унижения и кошмары — это был мой набор школьника. Родители были в курсе, жаловались директору, но ему было все равно. Один раз моя мама даже пришла ругаться с мамой другого одноклассника — Уилла. Уилл — это центр всего злого и ужасного, что есть на Земле. Это олицетворение дьявола, как мне говорила мама, в чем я не могла с ней не согласиться. Зачинщиком являлся он. Он был из достаточно обеспеченной семьи, постоянно кичился новыми трендовыми шмотками и совал свои руки под юбки девочкам. Я не знаю почему, но они не могли ему и слова сказать, боялись или... действительно он всем нравился?.. Моя вторая неделя в школе началась ужасно, а происшествие во вторник почти полностью сломало меня. Я пришла в школу раньше всех и поднялась в кабинет к учителю Грею. Его еще не было на месте и мне пришлось повторять историю, так как Грей был строгий и придирался за каждое слово. Я считала его дьяволом во плоти, но отличавшимся от Уилла. По крайней мере, профессор не унижал меня. Точнее, унижал, но так он относился ко всем. Холодный, но молодой и жуткой красивый. Один раз я подслушала разговор двух девочек, которые рассказывали ужасные вещи. Что-то по типу: «Я бы отдалась ему». До того момента я даже не знала слово «отдалась». Придя со школы, я спросила о нем у мамы, на что та сказала забыть об этом слове и никогда его не использовать. Иногда мне было обидно, что Гарфилд не умел разговаривать или передавать мне мысли телепатически. Тогда он бы мог подсказывать мне и я бы не получала плохих отметок. Но Гарфилд умел чувствовать то же, что и я в данный момент. Это я точно знала. Так же и я могла чувствовать, когда он грустит или он боится. Я сидела в классе и повторяла материал по страницам учебника, как вдруг в класс забежали три человека в ужасных страшных масках и с огромными молотками, но не кувалдами. Я отскочила с парты и попятилась я угол класса, а Гарфилд в это время прятал свою морду за мою спину. Я чувствовала, что мой друг сейчас как будто покроется потом от страха, а я вот уже точно покрылась. Вдруг человек, что стоял передо мной резко подбежал ко мне и замахнулся...