Lustratio

Ты никогда не видишь их, но опознаёшь их приближение по совокупности сигналов. Иногда ты слышишь их — крысиное повизгивание и шорох мерзких розоватых хвостов, вкрадчивый, голодный, подло выжидающий. Или опасная звериная грация — резкие слаженные движения, рывки и удары сильных лап о землю. Плотоядное рычание, что звучит изощренным издевательством. Подлинные хищники нападают бесшумно, вцепляются в шею, чтобы убить одним разрывающим горло, магистральные артерии, укусом. Им не свойственна та форма жестокости, что диктует эксплицитные проявления, играет на струнах страха, будто на цимбале, находит удовольствие в самой погоне. Твои же преследователи вкушают твой ужас, оповещая о своём приближении заранее. Иногда ты ощущаешь их запах — густой едкий смрад, что не просто забивается в дыхательные пути, но и, кажется, оседает весомым напылением на губах, языке, растекается тошнотворно-гнилостным привкусом. Реже это неуловимый аромат мёртвых цветов, хрустящих под пальцами лепестков столь же хрупких и увядших, как неоправданные надежды. Иногда ты почти ощущаешь их. Они предстают сонмнищем окровавленных когтей, загнутых, будто керамбиты. Множеством разверзнутых пастей, опаляющих твою спину горячим, что пустынные ветра, дыханием. Тенями, причудливо извивающимися, принимающими самые гротескные, невообразимые и переменчивые формы, стоит тебе только моргнуть. Ты никогда не оборачиваешься. Никогда не смеешь взглянуть им в лицо — звериную морду или оскал чудовища, — предпочитая считать всё это аберрацией воспалённого разума. Ограждаешь себя дырявыми стенами убеждений, втискиваешь в рамки условной нормальности, будто укладываешь на прокрустово ложе. Но в какой-то момент неизменно не выдерживаешь. Тебе кажется, что они настигают, и не нужна больше верификация подлинности их существования, доказательства пагубности их замыслов. Страх побеждает. Становится единственной непоколебимой истинной твоего существования, детерминантой, обусловливающей последующий набор действий. Ты бежишь. Возможно, это проявление трусости, но в этот момент ты не способен осмыслять происходящее в подобных категориях. Не имеешь сил, для того, чтобы рационализировать собственные ощущения или расщеплять их на составляющие физиологические реакции. Твой ужас глубже. Не просто противная мелкая дрожь, колючие мурашки вдоль позвоночника, учащенное дыхание, рвущиеся с пересохших губ едва ли не чередой сорванных всхлипов. Не приземленная боязнь смерти, даже не трепет пред возможной болью. Нет, это твёрдое знание за гранью флёра сенсуализма — если они настигнут тебя, это будет хуже, чем смерть, мучительнее, чем пытки. Спасение — в расстоянии. Мелкие камни ранят твои босые ступни, но ты не чувствуешь боли, не осознаешь каждый отдельный миг. Бег сливает для тебя мир в нагромождение подвижных клякс: плесневелая зелень и тёмная синь, чернота и колотые проблески звезд, холодный трупный свет луны, рассыпающийся на твоём пути пятнами. Ты задыхаешься. Каждый вдох, кажется, даётся всё тяжелее, разрывает изнутри грудную клетку. Сердце бьётся отчаянно и заполошно, удары его отдаются набатом в ушах. Но ты чувствуешь злое веселье преследователей где-то позади, слышишь всё многообразие звуков, сопровождающее движение, и, быть может, даже ощущаешь, как уменьшается расстояние между вами. Не останавливаешься, когда об этом молит каждая клеточка твоего тела, ибо страх пока сильнее изнеможения. И едва не заливаешься нервным сардоническим хохотом, когда прямая лента каменистой дороги — твои ноги благодаря её шероховатостям представляют собой сочащиеся кровью сгустки боли — оканчивается тонким извивом тропинки, уходящей в заросшее высокой травой поле. За ним возвышается оскаленным частоколом лес. Кроны деревьев беззащитно обнажены и тянутся к небу переплетениями тонких ветвей, похожих на изломанные костлявые пальцы. Ты уверенно ступаешь в траву, но вместо гладких прикосновений стебли даруют лишь хлёсткие удары, будто жалящие укусы узкого охвостья плети. Пятнаешь зелень своей кровью, приминаешь, оставляешь след явственнее и надежнее, чем хлебные крошки, рассыпанные потерявшимися детьми. Те хотели выбраться из леса, ты же надеешься в лесу потеряться. Скрыться среди изогнутых стволов, оторваться от загоняющих тебя охотников. Тьма — твой старый союзник, стихарь, заботливо наброшенный на твои плечи, твой тихий омут без показного равнодушия падальщиков. Ты вбегаешь в лес, и тот принимает тебя так легко и правильно, обнимает, овевает своим волглым дыханием — долгожданная прохлада лаской по разгоряченной влажной коже. Палая листва — красновато-черная в зыбком лунном сиянии — мягко шелестит под ногами, льнёт, будто целебные повязки, к израненным ступням. Ты больше не бежишь. Идёшь, блаженно вбираешь широко распахнутым ртом воздух, остро пахнущий кровью. Тем характерным тяжелым духом свежей раскрытой раны, распахнутой, будто излом бутона алой розы. Рана — как смятый лепесток на твоей ладони. Деревья, окружающие тебя зловещим хороводом мертвецов, отдалённо похожи на согбенные фигуры. Бесполое воплощение страдания, увековеченное в миг пика терзаний или же в момент, когда любая надежда утрачена — протянутые ветви, простёртые в невольном молитвенном жесте руки, узловатые ветви, сломанные пальцы. Кора под случайными прикосновениями — ты ищёшь опору и ненамеренно приваливаешься к стволам — твоих ладоней ощущается неправильно гладкой. Не хватает характерной шероховатости, способной оцарапать кожу. Ты будто прикасаешься к искусно расписанной смальте, скользкому стеклу в ощутимых лишь самыми кончиками пальцев тончайших стыках или трещинках. И под этой оболочкой — мнимая хрупкость скорлупы на проверку твёрже, чем алмазы, — тебе чудится биение жизни. Пойманный отголосок пульса. Не тот размеренный чёткий ритм, что можно в любой момент ощутить на чужой шее, но сложно уловимая дрожь лучевой артерии на предплечье. Что бы не таилось под панцирем, имитирующем кору, оно было живо. Возможно, даже ждало пробуждения, ибо ты чувствуешь, как оно алчно вытягивает твоё тепло через участок соприкосновения — кожа и фальшивая древесина. Тебе хочется разорвать эту связь и спрятать ладонь за спину. Смахнуть ощущение приобщения к инородному, как выдрать прожорливого клеща, размеренно перерезающего слой кожного покрова. Но вместо этого ты ведешь ладонью сверху вниз, оглаживаешь пальцами неровности, будто изучаешь. Или отдаёшь добровольно то, что у тебя пытаются забрать силой, хитростью, обманом. И размеренная сонная пульсация переходит в горячечную дрожь, трещины двигаются под твоими пальцами, обращаются в разломы и выпуклости. Сначала это кажется беспорядочным хаосом — набором случайных метаморфоз. Но чуть позже ты обнаруживаешь закономерности. Под твоей ладонью прорезается лицо: выпуклые углы скул, тёмные впадины глазниц, выступ крючковатого носа, безгубый рот, похожий на рваную дыру. Оно подвижно, как стёклышки в калейдоскопе, изменчиво, как драгоценный камень, коему свойственен плеохроизм. Миг — и это томное женское лицо, чувственные полные губы, полуопущенные ресницы, тёмный взгляд, едва сокрытый их волнующим трепетом. Ещё мгновение — и это тонкий овал детского личика, пухлые щеки, невинность сахарной щербатой улыбки. В следующий же момент оно обращается в суровый мужской лик — сдвинутые брови, жесткие изгибы морщин у рта. Ты знаешь их всех. Ты кричишь и отдергиваешь руку так резко, будто её обожгло пламенем. В последовательно сменяющих друг друга масках, врезанных в то, что притворяется деревом, ты ясно видишь укор, обвинение, безмолвный яд разочарования. Ты уходишь, даже убегаешь. Петляешь загнанным зайцем между пробудившихся стволов, каждый из которых жаждет дотянуться, алкает твоего тепла. Тебе мерещится, что ветви двигаются, хватают тебя за плечи, рвут одежду в тщетных попытках удержать, вплавить в себя. Мокрая листва, будто множество холодных языков, лакает кровь с твоих ног. Корни вздымаются на твоём пути, будто скрученные щупальца хтонических тварей — нечто огромное, многоликое, слишком непостижимое. Лунный свет истончается, осыпается прерывистыми косыми пунктирами. Ты запрокидываешь голову и видишь, как гнилостно-лиловые макулы затягивают серебряный диск, поглощают его своей тьмой. Весь небосвод — идеальная чернота коллапсара. Тьма затапливает твои глазницы, и ты бежишь, не разбирая дороги. Врезаешься несколько раз в деревья, поднимаешься — боли нет — и бежишь снова. В конце концов бегство всегда было твои выбором, самым оптимальным решением. В очередной раз упав, ты не находишь сил подняться. Лежишь, вдыхая ихорозный запах листвы — она не должна пахнуть так — крепко жмуришься, дышишь так будто это сложная работа, которой заново приходиться учиться. Вслушиваешься настороженно. Но слышишь только тишину настолько полную, что собственные хриплые вздохи кажутся кощунственно громкими, оповещающими о твоём присутствии всех и вся. Несмело открываешь глаза, ожидая вновь погрузиться в пугающую тьму, похожую на мрачные воды. Но всё вокруг заливает бледно-алый свет — цвет воды в твоей ванне, — и это умиротворяет, как нечто знакомое. Ты не пытаешься встать, лишь проводишь рукой по лицу, и это даётся так тяжело, будто собственная конечность — грубый протез. Подносишь её к глазам, ожидая увидеть кровь, ведь в этом безумном лихорадочном бегстве ты не раз сталкивался и получал ощутимые удары. Но на пальцах влажный след древесной пасоки — прозрачно-светлый, с характерным ароматом. Вновь закрываешь глаза, сладко смыкаешь слипшиеся ресницы. За тобой никто не гонится. Ты оказался там, где должен.