В конце

Только кажется мне Это я не вернулся из боя

Смех. Пьяные песни у костра. У многих костров по всему лагерю. Сладкий, головокружительный, лопающийся пузырьками на языке вкус победы. Ему должно быть весело. Должно же? Всем вокруг весело. Некоторые раны еще кровоточат, но это не мешает их носящим. Они улыбаются, и ему в том числе. Не упустят возможность дружески хлопнуть по спине. И только Люций чувствует себя так, будто его прибили пыльным мешком. Нет, он сидит у того же костра, пьет из бутылки, но не чувствует вкуса. Только пепел. Все плато вокруг Колодца Драконов, насколько хватает острых глаз, до самых Закатных гор, выжжено. Вокруг тоже один только пепел. Синие сумерки опускаются на землю. Самые синие на свете, должно быть, потому что костер становится нестерпимо оранжевым. Его пламя укладывает неровные тени на лица и на тела танцующих Даниэля и Море. Крупные кудри Зеленого Моря отливают медью и подпрыгивают в такт ее движениям. Извечная даниэлевская улыбка едва ли не источает свет. Кто-то хлопает в ладоши почти попадая в ритм музыки. Они чествуют жизнь. Триумф жизни над смертью. А Люций жует свой пепел. Ему не обидно, ему все равно. Он почти ничего не чувствует. Даже боль от свежего, не заживающего ни от какого количества мазей и врачующих заклятий, ожога на груди. Хмель притупляет чувства, и даже жаль: Люций бы хотел его чувствовать. Рука сама тянется за ворот, к чистой повязке, которой прикрыли красное, вздувшееся по краям нечто, слабо пульсирующее даже сейчас. Но Люций останавливает себя — ему запретили тормошить рану. Он оставляет ворот в покое. Встает, и мир шатается, Люций и не знал, что успел захмелеть так сильно. В выжженной пустоши нет ни одного дерева. Да что там, даже куста или травинки. Люций просто бредет куда подальше, иногда зачерпывая сапогами сухую землю. Подальше от гомона голосов, смеха, шатров и огней. В бутылке еще плещется огненная вода. Люцию хотелось бы, чтобы пошел дождь. Капли падали бы в сухую землю, в небесах кто-то гремел бы ведрами, костры в лагере бы забило, и все бы попрятались в шатры и повозки. А Люций бы остался под холодными струями и, может быть, смог бы раствориться. Но небо темное и предательски-чистое. Мелкие звездочки на нем больно ранят острыми лучами. Они не собираются исполнять ничьих желаний. Люций садится, где придется. Все равно пустошь везде одинаковая, а ему — восхитительно все равно. На дне бутылки плещется алкоголь. А у Люция внутри — тоже на самом дне — плещется злость. Ожог, будто резонируя с ней, болит чуть сильнее. Люций утыкается лбом в свою ладонь. Она отвратительно теплая и не приносит ни спокойствия, ни утешения. Он сидит вот так, уткнувшись, и думает о том, что должен был погибнуть в прошедшем бою. Готов был погибнуть. Рассчитывал погибнуть. Но ему не дали. Он хотел отдать свою душу. Почти отдал ее. Он подписал с демоном контракт, и руки его даже не дрожали. Он знал, за что ее отдает, и оно определенно стоило того. Оно все стоило даже несоизмеримо больше, чем какая-то его душа. Но Лютер… Злость горит все сильнее. На Лютера нельзя злиться, поэтому Люций злится на себя. Он поднимается с земли, широко и неизящно махнув рукой для равновесия. Земная твердь все норовит сползти куда-то с предписанного ей места, но Люций ловит ее на полпути. Хочется выплеснуть свой гнев, и Люций запускает в ночное небо бутылку. Он вымотан сегодняшним днем, но в венах его — огонь, и это дает много сил. Бутылка в полете становится центром огненного шара. Ее с треском разносит на части, спирт прибавляет к желтым всполохам огня синие и зеленые. Они расцветают в небесах дьявольским цветком. В лагере слышны радостные вскрики. Пусть. Люций ждет, когда на землю и ему на голову посыпется стеклянный град. Он даже закрывает глаза. Но три удара зачастившего сердца ничего не происходит, осколки звенят где-то рядом, но Люция не касается ни один. Чужой магический щит идет мерцающими волнами у него над головой, а рядом стоит Даниэль. Стоит, как будто всегда тут был. — Что ты тут забыл? — вопрос звучит грубее, чем следовало бы. В добавок ко всему, у Люция немного заплетается язык. — Гуляю, — улыбка все никак не отлипнет от лица Даниэля, хоть сейчас она бледная и невеселая. — Оставь меня, Даниэль. — Послуш… Он пытается удержать Люция за руку рядом с собой, но тот заезжает локтем куда-то в плечо и вырывается. Смотрит волком, диким зверем, но Даниэль знает его или думает, что знает и, конечно, наоборот делает шаг. Люцию хочется подраться. Хочется стесать кулаки о чье-нибудь лицо, пинаться, кататься по земле, хрипеть ругательства, словом, вести себя непотребно, и в конце концов самому получить по и так горбатому носу. Даниэль все еще здесь — уперся рогом — и Люций почти кричит ему: — Уходи! Даниэль подходит к нему, как подходят к испуганной лошади: бормоча успокаивающую чушь и аккуратно ступая. Люцию хочется подраться. Тысячу раз подраться, только бы в конце пришел Лютер, сверкающий глазами и злой как черт, и разнял их. Но он не придет. И Люцию хочется выть. Даниэль совсем в плотную и ловит его в капкан своих рук. Брыкающегося зверька. Люций, кажется, даже пытается укусить, но его прижимают к себе, чтобы он, когда выдохнется, мог уткнуться лбом в плечо и, наконец, расплакаться. Даниэлево плечо видавшее виды. Оно такое подходящее, удобное, любезно предоставленное, для того, чтобы проскулить в него, давясь рыданиями: — Это должен был быть я. Даниэль гладит его волосы. Даниэль бережен и старается не давить на ожог. Даниэль бесконечно терпелив и слушает пьяные сопли. — Зачем он… я хотел это сделать. Мы договорились на мою душу. Ты был там, почему ты позволил ему? Люций говорит и говорит, половину не разобрать сквозь слезы, другую половину глушит даниэлевская рубашка. Люций вцепляется в нее, Люций сдавленно сипит вместо того, чтобы кричать. Даниэль мягко отстраняет его ровно настолько, чтобы смочь заглянуть в глаза. Сейчас, глядя в заплаканное лицо, он уже не улыбается. Он предельно серьезен, и это очень непривычно. — Послушай меня, — просит он настоятельно. — Ты хотел пожертвовать собой. Ты хотел уйти как герой. О тебе бы сложили песни, и кто-то, оставшийся по эту сторону, безутешно бы по тебе скорбел, например, я. Умереть ради близких — почетно. И… легко. Нелегко ради них жить. Давай не делать жертву оставивших нас напрасной. Мы еще живы, и я лично рад этому. Лютер сам так решил. Постарайся простить его за то, что забрал твои лавры. Он хотел, чтоб ты жил дальше. У Даниэля в глазах маленькие злые звезды отражаются в черноте зрачков, и он снова привлекает к себе Люция потому, что тот снова плачет. — Я не знаю, что теперь делать, — удается ему разобрать. Это уже другой разговор. Чуть более приятный, хоть это и относительно. Даниэль гладит чужую вздрагивающую спину. — Поедешь ко мне в Хиллсфар. Отца с собой возьмешь. Ты когда-то говорил, что хочешь открыть школу волшебства — в Хиллсфаре нет ни одной. А так, будем ходить на дурацкие балы, летать на наших личных вивернах и заведем винный погреб, — Даниэль мягко раскачивается, и это убаюкивает. — Я буду растить мелкую, а ты — учить магии всяких дураков. А когда нам все надоест, мы снова соберем свои котомки. Даниэль не провидец и не прорицатель. Грош цена всем его предсказаниям, но Люцию они так ценны.

Даже если выплакать море слез, все идет своим чередом.

Станет легче.