Можно я с тобой?

      Она всегда наивно верила в то, что всё закончится хорошо.       Запутанная история, которая окутала мир, где она живёт, и её душу, с которой ей существовать до конца дней. Наивные и слепые чувства, привязанность и вера возникли в жестокой реальности, и Микаса чувствовала себя забитой и опустошенной девочкой. Как при виде лежащих в лужах собственной крови родителях. Как при осознании того, что они лежат мёртвые - взросление наступило слишком рано. Девочка поняла это, глядя на то, как такой же маленький Эрен взрослеет на глазах с ножом в руках - резкие удары в жуткие мужские фигуры и яростное сипение запомнились надолго, как и перелом девственного "нечто" в голове. Грудная клетка то вздымалась, то опускалась, а в горле застопорился воздух, когда удар нанесла и сама Микаса, своей стопой проломив деревянную половицу - рывок к мужчине был таким же неожиданным, как и капли чужой крови на белом платье.       Вспоминая весь путь юности, проведённым в военной форме и оборудовании, Микаса прикрывает глаза, затылком касаясь ствола дерева. Летний вечер - такой спокойный, в который она до сих пор не может поверить, - закатными лучами касается оголённых лодыжек. Пальцы ног прячутся в тянущихся к небу траве, и с небольшого холма видна природа земель Элдии. Над головой шумит листва, шепчет что-то на своём языке. Девушка тихо выдыхает, теряя на некоторое время связь с реальностью и звуками вокруг, оградив себя личным и искренне отчаянным желанием заплакать и завыть на весь голос.       Она потеряла его шесть месяцев назад, но красный шарф остаётся напоминанием о том, что он есть рядом с ней. Душой, а не телом.       Приятная ткань лежит на плечах и шее с того переломного момента взросления. Растянутое, с мелкими прорезями и просветами - она его не практически не снимала, только для стирки и перед сном. Микаса помнит каждую минуту своей жизни, будто все моменты и прожитые годы находятся именно в шарфе, словно он пропитан и радостью, и потерянностью, и печалью.       Эрен повязал его ей, когда увидел потускневший взгляд. Смутившись, снял с себя и лёгким движением обвязал тонкие плечи и сгорбившуюся девочку. Микаса слышала слова, которые он ей говорил, но всё как через воду слышно - или из-за возникшего тогда порыва надежды, или из-за противоречия между блеклой радостью и смуты пережитого. Она до сих пор помнит чувство тепла в чужой ладони, такой надёжной и родной.       Микаса и сама не заметила, как с падением шарфа на тело легли и плотные круги ржавых цепей.       Мальчишеские пальцы сжали её руку - крепко, но так спонтанно и неожиданно, отчего спрятавшая лицо в ткани девочка не могла видеть, как покраснели щёки и уши Эрена. Что-то эдакое, до жути наивное проскочило в злополучный вечер, оставило пятно дёгтя и сладкого мёда на душе.       Маленькая Микаса даже не могла представить о том, что вместо долгожданного "хорошо" придёт спонтанное "плохо".       Разговоры взрослых скрылись за пеленой взгляда, обращённого к ней. Эрен смотрел на неё необычно - как сквозь тело или в душу. Изучающе, давая повод вновь смутится и нервно вздохнуть. Непонятное творилось между ними двумя, вот только все открытые эмоции Микаса прятала за тканью шарфа, а Эрен - за стенами крепости. Вот только глаза его, потухшие изумруды, заиграли своими красками на свету керосиновой лампы, которая стояла на коробках рядом. И нечто появившееся упало ярким бутоном, что расцвёл в груди в тот же момент.       — Можно я с тобой?       Тихий голос с её стороны заставил замолчать Эрена. Слова о доме и мысли резко вылетели из его головы. Он как раз хотел её забрать к себе в семью - без всех вопросов, без мнения отца и матери, которые согласились бы забрать потерянную девочку к себе.       — Можно я с тобой?       Десятилетний Эрен останавливается в пороге дома, глядя на фигуру Микасы. Сгорбленную, хмурую, не такую яркую и детскую, как было пять лет назад. Она изменилась вся, и только красный шарф оставался висеть на шее жизненным клеймом.       — Можно я с тобой?       Сидя на пароме, что отплывал от проломленной стены, она прятала лицо в тёплой ткани, прижав коленки к себе. Потрёпанный вид и переживания сказались на ней, и Эрен отчаянно желал впустить в свои переживания и её - разделить то, что случилось с ними, облегчить тягу и дать уверенное плечо для удержания на весу в жестоком мире. И когда он говорил о вступлении в кадетский корпус, крича слова через потоки слёз, он и не думал, что Микаса вновь будет задавать глупый вопрос, ведь часто она следовала за ним и без разрешения.       — Можно я с тобой?       Когда он уходил с ребятами посмотреть на ночное озеро, то всегда отмалчивался от причин недосыпа перед ней. Мотал головой, обижался, дулся, когда она сетовала за ним, словно покойная мама. Или когда часто проявляла заботу, лишнюю на его подростковый взгляд. Но часто Микаса собиралась идти с ним даже тогда, когда он этого не хотел - умерить упёртый пыл подруги никак не мог, хоть и отчаянно пытался.       — Можно я с тобой?       При каждой битве она старалась быть как можно ближе, чтобы в переломную минуту помочь выбраться из опасной для жизни ситуации или затылка титана. Во время закрытия бреши в стене, во время суда и переворота она была в нескольких шагах от него. Но чего-то боялась - или плохого предчувствия, или постепенно угасающего на глазах Эрена.       — Можно я с тобой?       Красная нить пропадала между ними окончательно, по крайней мере с его стороны - Микаса это чувствовала, но принимать не хотела. Всегда провожала его фигуру и отросшие волосы взглядом брошенного щенка, сжимала в ладонях ткань плаща или брюк. Но догонять не торопилась, хотя очень хотелось. Хотелось схватить его за шкирку, посмотреть в наглые глаза, что так легко и просто оборвали всё то, что происходило между ними за всю жизнь. Хотелось выплакать, высказать о наболевшем и накипевшем. Но она продолжала стоять и молчать, не говоря ни о чём ни ребятам, ни самой себе. Не хотелось понимать, что это происходит и является настоящим.       — Можно я с тобой?       Не хотелось принимать и то, что ей пришлось собственноручно убить того, за кем она следовала с переломного момента взросления. С того мальчишеского крика, прикосновения и взгляда, с которым он легко накидывал шарф с цепями на её тело. В тот момент Микаса поняла, на что себя обрекла, когда послушалась отчаянных призывов к борению со страхом. Когда последовала за отдаляющейся фигурой Эрена.       — Постой! — послышался крик Армина за спиной, а вместе с тем и его тяжёлое дыхание. — Микаса, ну хоть ты подожди!       Он всегда первым прибегал к дереву - месту, где часто собирались они либо с Армином, либо вдвоём. Чтобы прибежать сюда, никакого вопроса и ответа не нужно было - взгляды и желание детей почувствовать свободу брали вверх, как и желание отдохнуть и скрыться от взгляда рассерженной на проделки детей матери и отца. Лежали они под листвой дерева, смотрели в синеву закатного неба, прислушивалась к стрекотанию кузнечиков в траве.       — Я собираюсь узнать о том, что находится за стеной. — однажды сказал Эрен, резко подымаясь с земли. Его рука потянулась вперёд вместе с вытянутым пальцем и указала на горизонт, скрытый за плотной широкой оградой. — И даже мама не помешает мне в этом!       Микаса смотрела на спину, казавшуюся для неё широкой и такой надёжной - как собственный дом с тёплым огнём в камине. И лучи прощального солнца обрисовывали фигуру Эрена, создавая ощущения того, что перед ней стоит нечто святое - недоступное и далёкое. Маленькие пальцы плотнее обвязали шарф вокруг шеи.       — Можно я с тобой?       Повзрослевшая Микаса поняла, что обрекла себя на трагедию и то, что выхода и чего-то нужного за стеной никогда и не было. Вместо светлого спокойствия она обрекла себя на пылкий ад и бремя одиночества до конца дней.       Она так и не получила никакого слова на вопрос, ведь Эрен своей гибелью заставил существовать опустошенную Микасу с цепями и шарфом на шее.