Valse Mélancolique

      Не могу слушать меланхолическую музыку.       А уж меньше всего ту, что привлекает сразу душу ясными, к танцу взывающими грациозными звуками, а тем самым, отрекаясь от них незаметно, льется только одной широкой струей грусти! Я распадаюсь тогда в чутье и не могу опереться настроению печальному, как креповой флер, от которого избавиться мне не так легко. Зато, как пронесется музыка блеска, я вдвойне живу.       Обнимала бы тогда весь мир, заявляя далеко-широко, что музыка играет!       И классическую музыку люблю.       Научила меня ее понимать и отгадывать по "мотивам", одна из моих приятельниц, которой душа словно состояла из тонов и была самая олицетворена музыка.       Она вечно искала гармонию.       В людях, в их ощущении, в их отношении к себе и к природе...              ***       Нас проживало вместе три приятельницы.       Сначала всего две. Одна художница и я. Была уже почти доучившейся артисткой и работала именно над одним образом, который хотела продать и уехать в Италию, чтобы увидеть тамошнюю штуку и найти себе дорогу к ней.       Была двадцати с несколькими годами, была полька с немецкими корнями и брала свое занятие очень уважительно. Дразливая и причудливая, когда рисовала, была в повседневной жизни милейшим человеком.       Тешилась большой симпатии между своими приятельницами по занятию, а даже и сами профессора, острые иногда к невежливости против своих учеников и учениц, любили ее по-отцовски и делали ей свои упреки и внимания самым кротким способом, чтобы только не трогать ее. "Das schönste Glückskind" - называли ее, она и сама не называла себя иначе как: "Исh - das Glückskind".       Я приспосабливалась к матуре, потому что хотела быть учительницей.       Училась музыке, и языкам, и преразным работам ручным, и все остальное, что только можно было, забирала я в себя, чтоб стало это когда-то капиталом и обернулось в пользу. Поместья я не имела, а жизнь, привередливая, как молодая девушка, желало своего.       Знакомые с самых юных лет, мы жили вместе.       Имели две большие комнаты, элегантно устроенные, почти с комфортом, потому что моя приятельница была из хорошей семьи и, хотя не располагала большими фондами, была претензионна и избалована. "Я не могу отрекаться от всего так, как ты!" — говорила не раз раздраженно, когда я напоминала ей обращаться лучше с деньгами и отказывать себе в некоторых удовольствиях.       –Молчала бы ты! — свирепствовала.— Ты этого не понимаешь. Я — артистка и живу в соответствии с артистическими законами, а те требуют немного больше, чем законы такого теснопрограммного человека, как ты! Ты можешь ограничиться на своей почве, потому что должна; он узок, но мое поле широкое, безграничное, и потому я живу такой жизнью. Теперь еще не вполне таким, но когда-нибудь позже, когда стану полностью сама себе господжой, размахну крыльями до небес. Так приказывает чутье артистическое. Я принимаю все из положения артизма. Да и ты должна придерживаться него; всего, целиком. Если бы все были артисты образованны и воспитаны, начав от чувств до строя, не было бы столько нечести и бед на свете, как теперь, только сама гармония и красота. А так? Что вокруг нас? Только мы одни поддерживаем красоту в жизни, мы, артисты, избранная горстка общественности, понимаешь?       –Понимаю.       –Понимаю! Ты и не способна меня понимать. Не знаю, за что я, собственно, люблю тебя,— извинялась предо мною, будто en passant!— Критикуешь меня слишком. А все своим мещанским умом, узкими домашне-практичными взглядами и старосветскими покушениями женственности. Оторвись раз от грунта старых фрагментов и опрокинься в какой новейший тип, чтобы я время от времени черпала из тебя какую-то скрепляющую силу... что-то современное!       —Хватит, голубка, останусь же старым типом, — отвечала я спокойно, потому что знала слишком хорошо ее натуру чистую и без фальши, чтобы возмущаться ее наскоро брошенными словам. Противно, я поручила себе уже в сотый раз не отрываться от "почвы старых фрагментов", а оставаться той же, что до сих пор, стеречь над ней, что в погоне за красотой не учитывала зловещие шёпота препятствий жизни и была бы не одно горе перетерпевшая, если бы не я... И хотя я не была никаким новейшим типом, не имела никаких претензий к титулу "избранного существа", или "расового человека", — все-таки понимала её и знала, как и когда утихомирить эту действительно артистическую натуру, а когда добавлять охоты к полету и поддерживать в доброй вере на будущее.       —Когда останемся незамужними женщинами, — говорила (слова "старая дева" ненавидела), — будем также вместе жить. Возьмем себе еще третьего члена в компанию, потому что двоих мало и нельзя никакой программы, ни уставов заключить, и будем жить. Испытаем третьего компаньона, из которых примет состоит он, какой у него темперамент, как великое образование, как далеко уходит взглядами в прошлое или будущее, а затем примем. Затем пусть приходят к нам те страшила, которыми пугают перед незамужеством, такие как — одиночество, беспомощность, странность и т.п. Мы не будем одиноки. Не будем смешны, не будем, так сказать, бедны. Будем иметь свое общество, и конечно же мужчин, потому что без мужчин – монотонно, и будем жить по душе. Тогда толпа убедится, что незамужняя женщина — это не предмет насмешки и пожалования, только существо, развившееся самостоятельно. Значит: не будем, например, женщинами мужчин или матерями, только самими женщинами. Ты понимаешь? Будем людьми, которые не пошли ни в жёны, ни в матери, а развились так полностью... Я не говорю, что иду именно к тому идеалу. Я живу штукой, и она удовлетворяет мою душу; может быть, что и отдамся, не знаю, но если не отдамся, то вероятно не буду устрашенной птицей, что словно целый мир просит о прощении, что мужа нет... А ты?       —Я тоже, Анечка.       И я действительно согласна с ней. Почему бы не жилось двум-трем незамужним женщинам, когда соглашались бы своими натурами, отвечали себе пополам в требованиях интеллигенции лучше, чем в одиночку? Это была также одна из таких новейших мыслей, которых я со своим "неартистическим мещанским умом" не могла достичь!...       Она господствовала надо мной, как над подданной, и хотя я могла распоряжаться своей волей так полно, как она, и противиться ей, — я, однако, не делала этого никогда. Меня не беспокоило это подданство под ее удачу; сила какого-то отпора не просыпалась во мне никогда. Противно, когда выезжала не раз в своих интересах на время из дома, я даже тосковала по ней. За ней и по той силе, которая шла от нее и придавала целому нашему окружению характер и какую-то жизнь...       Была хороша сама собой. Ясная, почти пепельная блондинка, с правильными чертами и очень живыми блестящими глазами. Построена была прекрасно... А что в своих постановлениях была скорая и упорная, — я любила ее безгранично, приспосабливалась к ней без надумывания, и, как река, плыла я спокойно выработанным ею руслом, чтобы снова, как река, потеряться, может , и с другими такими, как я, в жизни, как в море...       Наверное, за то любила она меня и называла своей "женщиной"... Так жили мы вдвоем в гармонии долгое время.       Я училась пристально к своим разнородным экзаменам, а она рисовала. Образ, над которым работала неусыпно с разгоревшимися щеками, которым была проникнута до глубины души, была большая копия образа Корреджо "Вероломная". Изображала в убеждении и гордой вере, что он удастся ей. Наверное, это и разжигало ее талант и доказало, что добилась цели...       Однажды шло нам финансовое письмо; а что хуже всего - владелица дома повысила аренду комнат.       Артистка разозлилась.       Бросала вещи на землю, раздирала эскизы, проклинала свою судьбу, выглядевшую, как раздражительная девушка, и божилась, что хотела бы сейчас же ослепнуть, чем быть дальше художницей...       Я ходила спокойно за ней, поднося вещи и отбирала мягко рисунки из рук, пряча их незаметно, чтобы не попались ей заново в руки, придумывая при том, как бы это помочь беде.       —Добавлю еще час английского языка, и будет все хорошо, — успокаивала я его, а она плакала, наговаривала заодно на своих родственников, посылавших ей, по ее мнению, мало денег.       –На то я не соглашусь, – перебила меня. — Горюешь и так тяжело. За книгами и тетрадями ты уже и так потеряла чувство свободы и сделала из себя какую-то машину... Чистая дрянь с такой жизнью, что не было себе кого на поругание выбрать, да нас!       –Почему не взять мне час? – защищалась я. — С шести до семи вечером у меня самое свободное время. Вместо ходить на изложения науки какой-то там "гармонии", буду кого учить французскому или английскому языку, и сделаем беде конец. Послушай меня, Анечка, — просила я ее, — и пристань на то...       —Не хочу! Лучше продам все свои наброски! Этот, и тот, и еще тот...       На это не могла снова пристать. Знала слишком хорошо, что значил для нее каждый из набросков, как была привязана к каждому из них, и какую судьбу назначила каждому из них. В каждом была, как не раз говорила, какая-то часть её существа, а теперь должны идти по дороге простого лавочника? Нет, я не согласилась. Придумала что-нибудь другое. Придумала и сказала. Взять в союз третьего компаньона — и сразу отношения поправятся.       Она смотрела минутку своими блестящими, с плачем покрасневшими, глазами на меня, и отрезала, что не пристанешь. Именно теперь брать чужого человека в союз, когда она сидит над окончанием образа, — труд такой требует сам по себе лучших обстоятельств. Не пойму ли я никогда, что это значит "артизм" и что это такое - "произведения"? Значит ли это крутить круговорот, шить на машине или плести чулок? Или я уже полностью отупела из того глупого бубнения, придуманного умышленно на то, чтобы систематически наданить на жалость до свободного развития индивидуальности? Брать теперь чужого человека в хату, которая по меньшей мере будет болтлива, с лица гадкой и, разумеется, без крошки артистического образования, бог знает с какими некультурными привычками — чистое отчаяние!       —Почему это должно быть сейчас какое-нибудь худшее существо? - спросила я, уже понемногу раздраженная взрывами артистической натуры. — Будем же выбирать третью подругу; если не понравится, не примем!       —Ага, наверное, ты не примешь с твоим божественным сердцем, что повелевает ближнего любить больше, чем себя...       —Анечка, будь добра! – просила я. – Ты замучаешь меня своей вечной оппозицией! Что же делать, как нет другого выхода? Как знаешь что лучше, то скажи, и я соглашусь с тобой, а если нет, пристань на мой совет.       Она пошатнулась, увидев, что задела до меня.       Задержалась перед своим большим наброском и, улыбаясь горько, сказала:       —В чем я когда овладею? Я являюсь лишь немым послушателем своего таланта, но такие, как ты, Марта, такие, как ты, творят ту великую силу, которая угнетает таких, как я.       Массой угнетаете вы нас, одиночек, и мы погибаем, как цвет без семян, через вас. Но ты, как индивидуальность, того бессознательна, и потому не понимаешь того...       Потом несколькими шагами подошла ко мне.       —Гневаешься, Мартуха?       Я не отзывалась.       —А я тебе говорю, Мартуха, что царство на земле все-таки принадлежит тебе.       —Да что там...       —А я тебе говорю, Мартуха, что царство на земле все-таки принадлежит тебе. — и, обняв меня бурно за шею, искала влажными глазами на моем лице гнев.       Я не могла никогда долго сердиться на нее. Знала хорошо, что если бы я действительно была разгневана на нее, она не успокоилась бы до тех пор, пока я не сказала бы ей хоть несколько раз, что "не сержусь".       Была необыкновенно доброго сердце: тут в одной волне бросалась, горячилась и соревновалась, а уже в другой — была добра. Общество, в которое входила, и любящие ее товарищи избаловали ее, угождая ей в малейшей мелочи, обогащая ее ради красоты и таланта и ради ее оригинальных помыслов. Относилась к разным обществам, не жалела ничего, а занимающим приятельницам денег не принимала никогда назад. Любила превыше всего элегацию, называя это третьей важной заповедью в условиях к счастью; бывала из-за этого не раз даже несправедливая в осуждении людей, но к элеганции тянуло ее, как ребенка к чечке.       —Поверь мне, что я не введу тебе ни одного неподходящего материала в дом, что ты и твое артистическое milieu не поразитесь ни его видом, ни поведением. Уж я постараюсь. И я что-то понимаю!       —Ого! — улыбнулась она. — И вы что-то понимаете? Понимаете прекрасно подавать чай, у вас есть все способности доброй хозяйки, матери и женщины, вы славный рахмистр и будущий столб семьи, но в психологии, красках и нюансах артизма вы не разбираетесь. И потому боюсь очень, что вы введете мне в комнату слона. Судя по вашему доброму сердцу, вы готовы принять первую-лишпу швею в союз, когда только покажется свидетельством нравственности — разумеется, мещанской — и божьим видом...       —Не бойся! — ответила я. — Я же научилась уже от тебя досматривать артизм в жизни, а что касается небольших тонкостей в людях, то их чувствует мой инстинкт. Он был мне всегда лучшим проводником.       —Увижу.       —Увидишь.       —Но помни! Когда она будет с виду "невозможна", значит — и плохая, и без манер, — я не сажусь с ней к столу.       —Можешь.       — Имеешь ли ты уже кого-нибудь на мысли, что ты так уверена, что удовлетворишь меня?       —Нет. Но я уверена, что найду подходящее существо.       —Ну, делай, что хочешь.       Я сказала, что нет, что не имею еще никого на уме, и я действительно не имела еще никого на уме, даже не имела даже понятия, ни чувства, кто был бы самый подходящий к союзу, а однако... именно в той волне , как я сказала слово "нет", появилось перед моей душой на минуту, передвинулось, как образ, какое-то девичье лицо, осунувшееся, с грустными глазами, и на волну одну прошибло меня какой-то странной печалью, словно чувством не сказанного сожаления, нежно, нежно, перелётно, — и еще не приняло формы, как уж потерялось...       Знала ли я кого-то подобного?       Нет!       Видела где?       Наверное, никогда.       Разве что, может, порой на улице побрела?       Может...