Форма

— Войдите, — отрывисто проговорил Дофламинго, сосредоточенно перелистывая толстую папку с отчётностями за последний месяц, хмурясь и время от времени делая размашистые пометки на полях, — ввиду разведших в последнее время слишком уж активную деятельность G-3 дела в подпольном мире требовали особого внимания, о чём красноречиво свидетельствовали несколько кружек из-под кофе вокруг и ворохи документов по обе стороны стола. Широкие двустворчатые двери распахнулись: едва слышно скрипнули петли — «Надо попросить Гладиуса осмотреть», — стукнули каблуки о паркет, повеяло знакомым запахом чуть подвяленного на солнце чернослива — даже не поднимая головы, Дофламинго уже прекрасно знал, кто пожаловал к нему в кабинет. — Если ты пришёл за книгой, которую я одолжил у тебя пару недель назад, она в шкафу справа на третьей полке, — произнёс он, ненадолго прекращая писать и сжимая переносицу до побеления пальцев; голова гудела, глаза, сейчас спрятанные за стёклами очков, покраснели от напряжения, спину слегка тянуло — но, чёрт возьми, разве такие мелочи действительно должны отвлекать от работы? — Меня больше интересует, когда ты в последний раз вставал из-за этого стола. — Час назад, — тотчас ответил Дофламинго, переворачивая очередную страницу, на что Росинант лишь фыркнул и — Дофламинго был готов поклясться — закатил глаза. — Чтобы сделать кофе, от которого тебя обычно мутит. — Это уже детали, — Дофламинго по-прежнему не поднимал головы и теперь, сдвинув брови, перечитывал один и тот же абзац уже в третий раз, пытаясь понять, где именно не сходятся данные. — Ты просто придираешься. — Я волнуюсь. Доффи, посмотри на меня, — голос зазвучал ближе, и, кажется, выбора у него особо не было: Дофламинго тяжело вдохнул, показательно цыкая и качая головой, пытаясь всем своим видом показать, как он недоволен, когда его пытаются оторвать от работы, и откинулся на спинку стула, едва не охнув. — Ты себя так в могилу сведёшь. Быстрее, чем найдёшь новый способ стать бессмертным, — Росинант швырнул недокуренную сигарету в пепельницу, едва ли удосужившись потушить её, но Дофламинго лишь тихо хмыкнул на эту дерзкую и то же время слегка детскую выходку: пробежавшись по документации ещё раз, он наконец-то обнаружил конкретные несоответствия в датах проведения транзакций, подметив несколько сделок, зарегистрированных задним числом, и прямо сейчас планировал, кого из своих офицеров отправит разбираться с уже бывшим нерадивым помощником. — До-фла-мин-го. Росинант звучал… недовольно. В Семье, да и не только, испугать это могло кого угодно, но, разумеется, не самого Дофламинго — было достаточно представить очаровательного младшего братика, испуганно принимающегося к нему при виде какой-нибудь несчастной букашки, и грозный коммодор из Дозора и по совместительству его, Дофламинго, правая рука, превращался в ненаглядного Роси, который воротил нос от хлеба, падал при любой удобной и неудобной возможности и дурачился вместе с Ло. — Иди и отдохни, чёрт побери, — Росинант уже практически сорвался на шипение — или рычание. Честно говоря, Дофламинго не был до конца уверен, но не считал это слишком важным: в любом случае в гневе Роси становился ещё прекраснее. — Иначе… — Иначе что? — беззлобно-насмешливо поинтересовался Дофламинго, вздёрнув бровь. — Арестуешь меня? — с губ сорвался хрипловатый смешок, а сам он на секунду чуть приподнял ладони, явно не желая упускать возможность поддразнить младшего брата. — Если это необходимо, — отчеканил Росинант, скрестив руки на груди — а затем посмотрев так, что любое желание веселиться сразу пропало: дыхание у Дофламинго перехватило, пальцы, до этого расслабленно покоившиеся на подлокотниках, царапнули ногтями по гладкой коже кресла. «Блядь». Они никогда не обсуждали это отдельно — несмотря на то, что после событий на Миньоне оба, будучи вынужденными основательно побеседовать, а также договориться больше не играть в молчанку, очень сблизились, однажды выдохнутое на ухо дофламинговское «тебе так идёт этот ебучий китель с погонами», грубый поцелуй Росинанта и все последующие взаимодействия, случавшиеся каждый раз, когда Росинант был в форме Дозора, а Дофламинго — в хорошем настроении, оставались вне их разговоров. Отчасти в этом даже не было нужды: кардинально отличающиеся во многих отношениях, в некоторых вопросах они друг друга понимали безо всяких слов, — однако время от времени, обнимая Росинанта, выпивая с ним по вечерам, играя в карты, или видя мило болтающим с какой-нибудь симпатичной девушкой (и в тот же момент желая перерезать этой самой девушке горло нитями), Дофламинго прокручивал в голове мысль, что, возможно… стоило бы? Всякий раз он обещал себе подумать об этом потом, напоминая, что брат и так часто рядом, и всякий раз откладывал всё дальше и дальше, словно впервые за долгое время по-настоящему боялся чего-то. Впрочем, прямо сейчас развивать эту мысль точно не получилось бы — ублюдок Росинант, коротко широко ухмыльнувшись, блеснув своими чуть потемневшими карими глазами, облокотился на его стол, нагло сдвигая документы вбок и даже слегка сминая их. Дофламинго непременно устроит ему выволочку за это. Потом. — Доффи, — голос Росинанта был тягучий и сладкий, лился в уши мёдом, заставляя шумно сглотнуть в попытке смочить резко пересохшее горло. Дофламинго медленно выдохнул, подавив желание по привычке помассировать виски, и бросил быстрый взгляд в сторону окна, поджав губы. Если промедлить ещё немного, Росинант точно перегнётся через этот дурацкий стол, вжимая самого Дофламинго в кресло, и тогда о работе можно будет забыть на ближайшие сутки точно, потому что после их взаимодействий всё, на что он был способен, — лежать в кровати и пытаться прийти в себя, а это явно тот исход, которого столь упорно сейчас добивался решивший в очередной раз поиграть в мамочку-наседку младший брат. С другой стороны, у Дофламинго были идиотская попытка предательства, вызывающая лишь неприятную головную боль, необходимость разобраться с путаницей в цифрах отчётов, списки новых приказов для офицеров и… Росинант. Росинант, который находился так близко, Росинант, от которого так приятно пахло черносливом и морем, Росинант, на котором не было макияжа или странной шапки с сердечками, зато красовались брюки, идеально сидящие на стройной фигуре, белоснежная рубашка с небрежно — «Интересно, отчитывал ли его Сэнгоку?» — расстёгнутыми верхними пуговками, полностью распахнутый китель с поблёскивающими на солнце золотыми узорами у шеи… Росинант, которому Дофламинго сейчас однозначно не мог сопротивляться. Будто зная — «О, нет, он уже наверняка знает» — об этом, тот лишь тихо усмехнулся, сощуривая глаза, склоняя голову, и нарочито медленно провёл языком по уже и так блестящим от слюны губам, причмокивая, прежде чем сделать то, о чём успел подумать Дофламинго, — перегнуться через стол, так, что теперь форменные брюки обтягивали ноги и задницу ещё сильнее, вцепиться в крепкие плечи и рывком придвинуть кресло ближе, наклоняясь, жадно прикусывая мочку. — Ах, море, и куда же подевался мой невинный младший братик… — прохрипел Дофламинго, стараясь как можно менее судорожно впиваться ногтями в спину Росинанта, сминая рубашку, дыша часто и рвано. — Ты сам его испортил, — горячее дыхание опалило чувствительную кожу на шее, губы, чуть потрескавшиеся от ветра и дыма, нашли другие, пропитавшиеся терпким вином и солью, и Дофламинго, ухмыльнувшись в поцелуй, вцепился одной рукой в чужие растрепавшиеся волосы, оттягивая их назад, толкаясь языком в приоткрывшийся рот, — даже если бы хотел, он определённо ничего не смог бы возразить на это. …Росинант был нетерпеливым и грубоватым — впрочем, Дофламинго чертовски нравилось, как это констатировало с возникающими после приступами острой нежности и беспокойства, порой перемежающимися с неловкостью и почти что детским смущением, так что он никогда не возражал, только прижимался сильнее, ближе, потираясь вставшим членом о крепкое бедро брата, чувствуя, как поджимаются яйца от страха и возбуждения, когда Росинант защёлкивал наручники на его запястьях, держа руки высоко над головой. Морской камень они не использовали, разумеется, — на такое Дофламинго не мог решиться — однако даже простой металл, холодящий разгорячённую кожу, оставляющий алые следы, которые Росинант потом всегда зацеловывал и обрабатывал специальной мазью, вызывал странную смесь эмоций, заставляющих Дофламинго зажмуриваться, то и дело кусая губы в попытке сдержать совсем уж жалобные стоны. — Знаешь, я всё думаю, — рука Росинанта скользнула ниже по спине, забираясь под цветастую рубашку и надавливая на позвонки, — что бы сказали твои подчинённые, увидь тебя таким? — крепкие пальцы сжали ягодницу, выбивая из Дофламинго шумный выдох, и Росинант тотчас прикусил его нижнюю губу, слизывая выступающие капельки крови. «Завтра наверняка распухнет», — пронеслось в голове у Дофламинго, но он тут же забыл об этом: Росинант, бросивший на него быстрый горящий взгляд из-под полуопущенных ресниц, развратно высунул язык, широко лизнув яремную ямку, вынуждая Дофламинго дёрнуться, тихо всхлипнув, уткнувшись носом в шею брата, а затем вновь приблизился к покрасневшему уху, сиплым, низким от плохо сдерживаемого возбуждения голосом чуть сбивчиво шепча: — Ведёшь себя как похотливая сучка. Перед глазами у Дофламинго потемнело: это был ещё один из его фетишей, о котором знали только три человека — он сам, его ненаглядный младший брат и Крокодайл: по несчастливой, как любил тот подчёркивать, случайности. Росинант, наконец-то дающий волю своему грязному языку. — Что такое, нии-сан? — поднявшись выше, тот подцепил зубами мостик очков, медленно стащив их с постепенно теряющего самообладание Дофламинго, дрожащего в сильных, прижимающих к горячему телу крепко, но в то же время нежно руках; светлые ресницы затрепетали, Дофламинго невольно дёрнулся, лишившись привычной защиты, но Росинант только успокаивающе погладил его по затылку, перебирая мягкие пряди, после чего притянул к себе, вынуждая усесться на стол, и сжал бедро, скользя пальцами ниже, дразняще оглаживая ямочку под коленом, а затем закидывая чужую ногу к себе на плечо, прежде чем вновь наклониться, утягивая брата в головокружительный поцелуй. Тело Дофламинго горело: казалось, Росинант был буквально везде, его сбивчивое дыхание, обжигающее ставшую чувствительной до предела кожу вкупе с беспрестанно срывающимися с обветренных губ похабными, вынуждающими Дофламинго стискивать зубы в отчаянных попытках сдержать жалобные поскуливания словами, делали слабее, беспомощнее, плавили разум, превращая остатки ясных мыслей в кашу. Язык, шершавый и влажный, вновь опустился, на этот раз находя торчащий из-под рубашки напряжённый сосок и тотчас облизывая его, дразня. — Нет, Роси, стой-стой, это слишком… — Дофламинго закашлялся, чувствуя, как спина покрывается испариной, как трётся мокрый, ставший ещё более твёрдым сосок о грубую ткань, а возбуждение в штанах становится всё сильнее, вынуждая неосознанно толкнуться вперёд, чтобы получить хоть какое-то облегчение. …Росинант не позволил — обхватив бёдра Дофламинго, он удержал его и, видя подёрнутые дымкой желания глаза, укусил, всасывая сосок, играясь кончиком языка с верхушкой, заставляя всхлипнуть совсем уж просяще. Напряжение становилось выше и выше: Росинант, явно вошедший в раж, не собирался прекращать издеваться, намеренно раздвинув ноги Дофламинго пошире и оставляя его член без внимания, в то же время продолжая мучить, ласкать грудь, иногда переключаясь на не менее чувствительные длинные узловатые пальцы, неторопливо облизывая, прикусывая подушечки и костяшки, всякий раз вынуждая Дофламинго рвано хватать ртом воздух, бессмысленно метаться, трястись из-за нехватки столь желанных прикосновений дорогого брата. Дофламинго задыхался, даже не пытаясь убрать волосы, мельтешащие перед глазами, терялся в ощущениях, даримых Росинантом, не знал, куда деть себя от переизбытка эмоций, разрывая нежную кожу на губах до крови, царапая и без того покрытую старым ранами спину брата, не сдерживал то и дело вырывающие из часто вздымающейся груди стоны. В какой-то момент он подумал, что прямо сейчас окончательно сойдёт с ума, но именно тогда Росинант решил прекратить свои пытки — он всегда улавливал это мгновение, всегда знал, когда брат был готов сорваться с грани, на которой всё время опасно балансировал, и вовремя прекращал. Дофламинго это не удивляло — в каком-то смысле Росинант знал его, как облупленного, и это было взаимно, — однако в то же время… пугало? Нет, пожалуй, будоражило. Прямо как сейчас, когда кровь бурлила в венах, набатом стучала в висках, когда Росинант обхватил его поперёк талии, развернул, а затем устроил на животе прямо на рабочем столе — Дофламинго уткнулся носом в чернильницу, вдыхая запах металлического спирта, едва слышно хныкнул, когда Росинант одним рывком сдёрнул с него штаны с «отвратительно низкой», по словам Крокодайла, посадкой, обжёг ягодицу ударом увесистой ладони, а затем… — Блядь, — голос был слишком севшим даже для Росинанта; огладив пальцами вход, вынуждая Дофламинго невольно дёрнуться, он слегка надавил на торчащую из ануса пробку, тихо уточняя: — Это ты типа… растягивал себя? Готовился? Для меня? Дофламинго, мало что соображающий в этот момент, только бессмысленно потряс головой, пытаясь прогнуться в спине больше. «А для кого ещё, тупица?» — Доффи, — Росинант звучал стонуще и как-то трагично-обречённо. Уткнувшись носом в копчик, он коротко резюмировал: — Ты пиздец. «Кто бы сомневался», — ворчливо подумал про себя Дофламинго, но в следующую секунду мысль вылетела из головы вместе с пробкой, которую Росинант, бесцеремонно выдернув, отшвырнул на другой конец комнаты. С губ сорвался жалобный всхлип-крик, колечко мышц сжалось, а Росинант, эта сволочь, просто припал губами к проходу, вновь раздвигая всё языком, вылизывая брыкающегося и не знающего, как справиться с накрывшими словно цунами странными ощущениями и обжигающей тело похотью. Разум мутнел всё сильнее, контроль ускользал, утекал, будто песок сквозь пальцы, однако бьющиеся где-то на периферии сознания остатки здравого смысла всё же не дали совершить непоправимое. — Стоять! — немного неожиданно даже для самого себя хрипло рявкнул Дофламинго, оборачиваясь и смотря на Росинанта жадно, голодно, но в то же время предупреждающе. — Если сперма запачкает документы и стол, я потом выебу тебя так, что неделю ходить не сможешь. — Понял, — тотчас отозвался Росинант и, даже не думая возражать, подхватил Дофламинго на руки и, сделав несколько шагов, осторожно сгрузил на кровать — даже сейчас, со спущенным штанами, покрасневшими щеками, неровным дыханием и без очков, Дофламинго по-прежнему имел самообладание — впрочем, Росинант намеревался исправить это как можно быстрее. Наклонившись, нарочито медленно проведя пальцами по тёплой щеке, он ненадолго остановил свой взгляд на глазах брата, горящих, сияющих ещё сильнее обычного: в обоих бились желание и Воля, однако один был голубой, словно необъятный океан или небо над вершиной цветочного поля Дресс Розы, отражающий душу, хрупкую и так тщательно скрываемую Дофламинго невинность, спрятанную глубоко-глубоко внутри, другой же — алый, полыхающий гневом, направленным на всех, кто посмеет помешать его планам, тронуть его или Семью. Росинант помнил, как он стал таким — те люди, полные затуманившей разум злости, метали в них пылающие стрелы и после случая, когда брат подавил их Волю своей, кричали, пытались выцарапывать… — Роси, — голос Дофламинго звучал до странного тихо и так непривычно спокойно, умиротворённо; раздвинув ноги пошире, упираясь пятками в сбитые простыни, он немного выгнулся в пояснице, неотрывно смотря на брата. …Росинант прикрыл глаза, выдыхая. Дофламинго защищал его тогда — и он этого не забудет. Больше никогда. — Давай же. Слова стали твёрже — зазвучали требовательные нотки, — и Росинант невольно улыбнутся: вот он, Дофламинго, которого все без исключения знают. Обхватив член у основания, чтобы не кончить раньше времени, Росинант, ощущая, как бешено колотится сердце, осторожно приставил головку к растянутому входу, медленно толкнулся вперёд, входя примерно на треть и выбивая из брата новый протяжный стон. — Блядь, Роси. Сжав трясущимися пальцами и без того скомканные простыни, Дофламинго приподнял бёдра, ёрзая, желая, чтобы Росинант вновь коснулся простаты — только на этот раз своим восхитительным членом. Живот напрягся, дыхание было хриплым и частым, словно Дофламинго собрался помирать, а не получить очередной яркий оргазм, затопленные почти полностью чёрной радужкой глаза выглядели безумно — но плевать, как же ему было плевать, когда Росинант нависал над ним, когда его рубашка немного сползла, и Дофламинго мог видеть испещрённую шрамами мощную грудь, когда он смотрел на него с таким вожделением, с такой… — Да твою ж мать, трахни уже нормально! — взвыл Дофламинго, пиная Росинанта пяткой, чувствуя душащие его дикое возбуждение и лёгкое раздражение. — Тогда попроси меня хорошо, — просипел Росинант, наклоняясь и кусая его за плечо, низко шепча на ухо: — Давай, Доффи. Нужно всего лишь произнести: «Выебите меня, пожалуйста, коммодор Росинант». — Пошёл на-а-а-хуй! — всхлипнул Дофламинго, яростно пытаясь заставить того проникнуть глубже, но Росинант был непреклонен, а Дофламинго слишком беспомощен сейчас: — Сука! — сверкнув глазами, он позволил блестящим нитям вырываться из пальцев, тотчас окутав слегка напрягшегося Росинанта, заставляя почти что упасть на него сверху, и, облизнув припухшие от долгих поцелуев губы, почти прорычал, неотрывно смотря брату в лицо: — Выебите меня уже наконец, блядский коммодор Росинант. …Карие глаза напротив чем-то полыхнули — Дофламинго не был уверен, чем именно, но это было и не так важно, потому что в следующую секунду он уже ощутил того, чего так сильно желал: толстый, налившийся кровью и истекающий смазкой член Росинанта вошёл в него наполовину под нужным углом — идеальные ощущения, идеальная точность: младший брат определённо знал, как сделать ему хорошо, и вовсю пользовался этим. Двигаясь плавно, но в то же время постепенно наращивая темп, Росинант сжал своими широкими ладонями его бёдра, не позволяя самовольничать, делая слишком резкие движения. В такие моменты Дофламинго очень хотелось его ненавидеть, потому что он желал сразу, хаотично, резко, однако после его задница всегда была бесконечно благодарна терпению брата, и Дофламинго мысленно прощал Росинанта. Впрочем, тот, если и замечал все эти внутренние терзания, никак не комментировал их, сосредоточившись лишь на происходящем прямо здесь и сейчас: Дофламинго, лежащий под ним и нетерпеливо елозящий по простыням, которые снова нужно будет менять, Дофламинго, стонущий требовательно, смотрящий на него своими полыхающими от жажды глазами, Дофламинго, с искусанных губ которого беспрестанно срывается беззвучное Роси, Роси, Роси, которое для самого Росинанта было таким же громким, как звон колоколов по воскресеньям. Он стёр капли пота с шеи, прижимаясь к брату ближе, чтобы чувствовать его ещё лучше, и крупно вздрогнул, ощутив прикосновение губ к покрасневший мочке: — Скажи… Скажи, что любишь меня, — едва слышно выдохнул на ухо Дофламинго, цепляясь за Росинанта так, словно он был его единственной соломинкой в этом океане безумия. — Роси. Приказ и просьба, почти мольба. Дофламинго, словно погрузившись под воду, слышал все звуки отдалённо, ощущая свой голос чужим, у Росинанта же слова брата отдавались в ушах звенящим эхом, оглушающим и беспрестанным. Шумно выдохнув, смахнув прилипшую ко лбу прядь волос, он наклонился, входя в Дофламинго, распахнувшего рот в немом стоне и глаза, до основания и, прежде чем излиться одновременно с ним, хрипло прошептал в приоткрытые искусанные губы: — Люблю тебя, Доффи. Люблю.

***

Он очнулся спустя несколько минут… Или, вероятно, часов? Дофламинго с трудом приподнял голову, осоловело моргая, пытаясь понять, где он вообще находится, однако, едва найдя взглядом Росинанта, устроившегося на второй половине кровати и неторопливо затягивающегося сигаретой, невольно выдохнул с облегчением, дёрнув уголком губ и вновь опустившись на подушки. — Сколько времени, Роси? — Уже почти восемь, — выпустив струйку дыма, ответил тот, поворачивая голову и позволяя неровным светлым прядкам упасть на лицо, путаясь в никотиновом паре. Брови Дофламинго взметнулись вверх — у него не было сейчас лишних сил на то, чтобы сдерживать вполне искреннее удивление. — Подожди, сколько? Я имею в виду, мы… серьёзно? Шесть часов, Роси? — Да, — коротко ответил тот, тихо фыркая. — Конечно, немного дольше, чем в прошлый раз, но какого чёрта тебя это всё ещё удивляет? Дофламинго сполз с подушек, промычав под нос что-то невразумительное, но, разумеется, не ответил, лишь зашёлся привычным гулким, вибрирующе низким смехом, после чего, немного повернувшись к брату, заявил: — Я хочу есть, — голос звучал слегка обвиняюще, капризно, словно Дофламинго был чёртовым ребёнком, — принеси мне тех сладких пирожных, которые сделала Джолла. А то ты всю энергию из меня высосал… — Вытрахал, — не без лёгкого ехидства в голосе поправил Росинант, широко ухмыляясь и в этот момент становясь безумно похожим на Дофламинго, глаза которого вспыхивают ещё ярче, чуть расширяясь. — Ну да ладно, будут тебе пирожные. — Боюсь, тебе также придётся кормить меня, — Дофламинго патетически взмахнул руками, красноречиво обводя взглядом своё тело, сплошь покрытое укусами, засосами и кровоподтёками, на что Росинант лишь тяжело вздохнул, стряхивая лишний пепел в пустующее блюдце и закатывая глаза: — Хорошо. — Вот и умница, послушный братик, — усмехнулся Дофламинго, вытягиваясь на простынях в полный рост, жмурясь будто кот и чуть ли не урча от удовольствия. Как Дофламинго и предсказывал, после очередного взаимодействия он мог только лежать, пытаясь прийти в себя, а работа была благополучно отложена на сутки, однако во всём есть свои плюсы — по крайней мере, настолько затраханным и удовлетворённым Дофламинго давненько себя не чувствовал, а значит, что в конечном счёте Росинант был прав, когда пытался отвлечь его от дел. Говорить вслух последнее Дофламинго не то чтобы собирался, но… что ж, во всяком случае он может попытаться подползти ближе, чтобы обнять Росинанта и не выпускать никуда как минимум ближайшие несколько часов. — Знаешь, Доффи, должен сказать, с тобой открываешь прямо-таки новые грани… — Помешательства? — оживился Дофламинго, привычно скалясь и немного приподнимая голову. — Того, каким нахальным засранцем можно быть, — фыркнул Росинант и, прежде чем получить комок из нитей в лоб, вскочил с кровати, уже в следующее мгновение скрывшись за дверью… и высунув из-за неё же кончик носа через секунд тридцать, со старательно скрываемым в голосе смущением уточняя: — Ты… не сказал, с чем тебе взять, но… с чёрным шоколадом и клубникой, верно ведь? — Ага, — прикрыв глаза, Дофламинго раскинул руки и ноги в стороны и, ощущая, как на губах непроизвольно появляется обычная улыбка, внезапно почувствовал себя неприлично счастливым. — В точку, Роси.