Тебе нужно выговориться.

Вечер, скудный, печальный и невероятно одинокий. Трудно жить в советском союзе если ты воплощение некогда столицы европейской державы, находящаяся уж слишком рядом с границей. Во всём подозревают, везде проверяют, никакого доверия, даже от собственного, некогда любимого, человека. С приходом коммунистов ему задурманили голову и все поменялось на 180 градусов: За место роскошных, пшенично-золотистых волос, доходящих чуть ли не до плеч, которые было в удовольствие трогать и бережливо расчёсывать холодными аристократичными руками, появились жёсткие, непонятно как обрезанные ,словно в порыве нервного срыва ,и кажется, не мытые уже лет пять. Вместо алого мундира – Ужасная тёмно-зеленая военная форма. А голубые, любимые глаза сменились на заливисто-красные, словно кровь из артерии. С Молохом было до ужаса трудно. Слово не то скажешь, и проснёшься на Лубянке, где будут опять пытать-пытать-пытать. Уже сколько лет эти коммунисты пытаются выявить, что Шура европейский интервент или шпион, но у них это выходит.. Мм.. Довольно плохо. Да и по правде говоря, они искали правду, которая и не являлась каким-либо существующим фактом или что-то по типу того. Смешно до жути. Хотят найти несуществующее и наказать за несуществующее. В этом и вся суть этого коммунизма, к которому с особым усердием идет партия. То, что у них сейчас происходит, очередное насилие над людьми, называемое властью, правда еще с садомазохическими наклонностями. Если при монархии был садизм, но по крайней мере мозги не особо запудривали. Да, Император—Величайший человек, посланный господь богом на служение отечеству, но люди не забывали о боге своём, о сыне божьем, и если бы нужно было выбирать между государем и боже, то все бы в российском государстве выбрали бы второе. И не стоит забывать, как после всеобщей любви к богу и искренней веры в него, после всех лет, проведённых в церкви—святилища запрещают,грабят и сносят. Заставляют народ верить только в единство нации и в партию. Весь пролетарский (и не только) народ чуть ли не в ноги перед фотографией Ленина или Сталина ставят. Власти приравнивают их двоих к богу и призывают людей боятся оступиться, дабы не вызвать гнев генерального секретаря, призывают быть его "Детьми". Власти думают, что генералиссимус может править людьми и миром лучше господа бога, и при этом совершают еще один недопустимый грех. Поголовно всем врут, врут. Да даже врали насчёт социализма. Ложь и Гордыня—Одни из страшнейших грехов, которые только на поверхности этих властей. Они еще грешнее.

***

Вечер медленно подкрадывался в квартиру на Тверской. Ало-бордовый свет от заката озарял просторную гостинную. Это было неописуемо красиво, а вместе с тем и жутко. Будто все в крови. А портрет Сталина все еще "Приукрашивал", заставляя невольно поёжиться. С этим странным чувством, пришёл дискомфорт. Он приходил уже много раз, ведь в Москве только он и есть. Сам Москва самый, что не на есть настоящий дискомфорт. Словно глыба льда, холоднее, чем в далёком тысяча семьсот двенадцатом году, резче и опаснее, чем в начале двадцатого века. Это был не его Миша. Это уже Москва. Москва. Слово словно комкается на языке, вызывая дрожь в руках. Советский "Янтарь" пробил семь часов. Московский скоро вернётся, было, честно, страшно. Его, Москву, было сложно прочитать, даже невозможно. Не предугадаешь ты, когда он зол, когда расстоен, а когда весел. Он может ни за что избить, начать душить и просто изнасиловать. Но, не смотря ни на что, Невский с ним оставался, оставался и даже лелеял его в страхе за себя. В дверь постучали около трёх раз. Он пришёл, нужно ему быстро открыть, иначе он разозолится. Опять. И все по кругу, все по кругу. Шура подскакивает с насиженного дутого дивана чёрного цвета и буквально бежит открывать Московскому, не смотря на отсутствие сил. Словно раненый лев он пытается убежать от него, но все равно прибегает, открывает толстую дубовую дверь и опять надеется, что увидит те самые голубые глаза. Ми-... Опять Москва. Каждый день Москва. Москва. Мишу он не дождётся. Тот смотрит на младшего с презрением и лишь отталкивает, словно слабую куклу, заставляя поёжиться. Ни привет, ни здравствуй. Просто молчание, и это молчание было самой тяжкой пыткой. Что он сделал не так? Никто не знал кроме зачинщика этого всего— Московского. Москва повесил свою тёмно-зелёную шинель на вешалку и прошел далее, проходя гостиную, на кухню, где уже стоял ранее приготовленный борщ, такой же красный как флаг партии и огромная кружка крепко заваренного кофе, который ещё Миша любил. А Александру оставалось лишь послушно ходить хвостиком с ним, чтобы ни дай бог не вызвать приступ гнева у старшего. Напряжение в воздухе нарастало с каждым разом. Московский сел за деревянный стул, который слегка пошатнулся и, взяв в руки столовую серебряную ложку начал медленно хлебать суп. Его лицо медленно искривилось, а глаза приобрели чуть ли не вырвиглазный красный цвет. —И это ты называешь борщом? Да как тебе не стыдно, европейское отродье! Какого чёрта здесь лук? Ты знаешь что я его не переношу, хотел гадость мне сделать? Не дай бог в кофе плюнул, подонок!— резко вставая со стула, беря кофе и выливая его прямо в лицо Невскому. Почти чёрные капли стекали с впалых щёк, засаленных волос, и капали на выкрахмаленную белую рубашку, чья верхняя часть сильно пострадала, а вся гуща оказалась у носа и губ, заставляя скривиться. Туда же полетел и борщ, правда уже где-то к грудной клетке. Слава богу тарелка не разбилась, а то было бы еще хуже. Её поймал Шура, когда она была в миллиметрах от пола. Теперь его рубашка приобрела такой же кровавый цвет, как и в гостиной. Его словно облили кровью, так ненавистной Невскому. Точка кипения достигнута. —Я устал, Московский. Я устал просыпаться один в холодной кровати, находится под твоим гнётом и вечными издёвками, я устал быть для тебя всего лишь какой-то прислугой, какой-то куклой, с которой ты наиграешься и бросишь подыхать в одиночестве. — Московский сжал брови и начал подходить ближе, словно задумывая что-то. Его рука оказалась на чужой шее, немного надавливая и начиная медленно, мучительно душить. Акт протеста никогда не нравился Москве во все времена, но сейчас особенно. Сквозь жгущее чувство удушия, Невский продолжил: —Я устал жить в прошлом и лишь выполнять твои указания только по тому, что надеялся на возвращение моего Михаила.. моего, кхе.. любимого....Прошу, Уходи из моей.. квартиры, уходи из моей жизни.... Прошу.. Медленно теряя сознание, но пытаясь вырваться. В голову пришла идея. Шура резко ударил по паху Московского, заставляя того скрючиться в три погибели и болезненно простонать, а пока тот страдает, что не на долго, Александр разбил тарелку о чужую голову, в районе лба, что вызвало второй болезненный стон и тихий рык. Он ранен примерно на минуту. За эту минуту он все успеет сделать. Невский берет буханку серого хлеба, накидывает пальто и берет чёрный квадратный саквояж, в котором деньги, письма и фотографии того Миши. Это рабочий саквояж, с ним он ходил на работу и хранил всё важное там. И предмет оказался как нельзя кстати в углу коридора. Александр вылетел с квартиры, судорожно закрыв дверь на замок, который брюнет нашёл в кармане драпового пальто и бегом спустился по лестнице на улицу. Холодный Московский ветер охватил бегло всё тело Невского, унося куда подальше от его квартиры. Не было боли, не было сожаления, был лишь только животный страх. Вдруг Московский его догонит? Вдруг его власти выследят, выставят его врагом народа, и прощай Россиюшка, привет гулаг. Воздух медленно уходил из лёгких, а в горле начало неумолимо сильно болеть от долгой беготни. Ему нужно на Ленинградский вокзал. Он быстренько купит билетик, отправится в свой родной Ленинград, сутки там побудет,подзаработает, проверит сам город, его состояние, и первым же рейсом убежит в Казань. Камалия всегда была рада что маленькому Сашеньке, что послеблокадному Шуре. Они оба были в одной лодке , оба были влюблены в Москву, правда Казань два века назад, а Сашка сейчас. Оба были его близкими, которые не смотря на алый проблеск глаз, остались с ним не смотря не на что. Но, Москва Камалии то доверял, не полно, но доверял, что в круге Общения у Московского было огромной редкостью. Она бы с вероятностью в сто процентов прикрыла бы Шуру, и Невский бы сидел, не горевал, ел Чак-чак, с чаем с молоком. Сказка настоящая. Если подумать, то Казань всегда для него была словно добрая, успешная тётушка, которая разрешит то, что ни слуги, ни Михаил Юрьевич не разрешит. Они с нею вместе с императорской кухни подворовывали то печеньки, то булочки, она Сашеньке плела венки и говорила, как различать травы, а потом, в девятнадцатом веке, и ругательным татарским словам учила, чтобы потом бранить Московского, роман с которым тогда только начинался. Невский уже бежал по Малому Гнездиковскому, слегка медля шаг, а потом и вовсе переходя на просто на быструю походку. А тут, около шести-семи километров, не страшно, вот уже, на Малой дмитровке, а это половина пути почти. Размышления отвлелкают от скорости маршрута и его длины, небось скоро, буквально через десять минут будет на вокзале. Купит билет, расслабленно сядет на поезд, заварит чайку и с удовольствием будет читать маленькую книжку. Она была не то что запрещёной, но вдобавок и иностранной, написанной французским писателем. Она откликалась в сердце Невского довольно сильно, да и хранить было лучше её в саквояже. В квартире не вариант, её каждую неделю обыскивают КГБшники или милиция, а на обычный рабочий чемодан не подумают, еще и книга была спрятана между твёрдым слоем и мягким кожанным, там нечаянно от огромной эксплуатации перестал держать клей, вот и чего терять то такой хороший скрытый карман? Он уже на последних улицах, идёт последние километры, сейчас уже Краснопрудная улица, осталось перейти переулок с таким же названием перейти, около двухсот метров и все, он у Ленинградского Вокзала. Сказка. Шура и не предпологал, что он сможет так быстро дойти до него, но, что поделаешь, это даже хорошо. Шаг ускоряется и переходит на бег. Невский будет в безопасности. Переулок быстро пробегает, направо, налево, и вот Ленинградский вокзал. Слава Богу. Паника резко возвратилась, Александр быстро осмотрелся. За весь советский союз он стал таким параноиком, хуже самого Московского.. Брюнет быстро забегает в здание и спешным шагом идёт к кассам. Было ничтожно мало людей, это ему на руку. Он подошёл к первой попавшейся кассе, где было свободно. В ней сидела пухловатая женщина, лет пятидесяти, с бледной кожей, множеством родинок и ужастнвми синяками под глазами. Типичный советский гражданин. —Здравствуйте, мне один билет до Санк... Кхм, до Ленинграда. Что-что, а Невский всегда теперь путал свои старые и новые имена.. То Романовым себя называл, за что очень сильно потом получал от Московского, то в отчёте, немного задумавшись, писал "Петербург" или на крайняк "Петроград", но никак не страшный, пустой и безжизненный Ленинград, как в блокаду сорок второго. Александр показывает свой паспорт, СНИЛС, и смотрит, как все делает кассирша, всё проверяя и проверяя его документы, словно ища какого-то подвоха. —С вас 14 рублей, товарищ — высоким, но уже уставшим голосом говорит кассирша. Александр даёт ей эти деньги и ждёт с нетерпением свой билет, словно ребёнок игрушку на именины. И получает. Не особо красивый, но нормальный. Пять минут до посадки, чёрт! Нужно бежать на платформу! Какая там? Первая? Значит налево, быстрее-быстрее. Не зря же он свои деньги потратил? Не зря. Уже пребывает поезд, слышно уже. Шура срывается на бег и со странной, неожиданной улыбкой бежит к экспрессу, немного придерживая своё пальто, захлопывая, дабы ветер не обморозил его самого. Тепловоз остановился и люди начали хаотично забегать в него, а немного подождав, и сам Невский, уже чувствуя лёгкими запах вагона. Так, он в свой вагон пришёл? Слав богу, в свой, двадцать седьмое место-двадцать седьмое. Интересно конечно, в дату его основания! Оказалась его верняя полка в левой стороне. Никого нет в его купе, и Шура с чистой совестью захлопывает дверь, выдыхая. Через минуту тепловоз трогается, все дальше отдаляясь от вокзала. Он будет дома. Но блять. Как же он устал. Ему нужно выговориться, и он наконец-то придедет к Мурино, к Сонечке, погостит у них и выговорится. Потом, в Казани будет отдельный курс психотерапии от Камалии с холодной водою, вместо тёплого чая, чтобы легче было, и ему будет хорошо, очень хорошо. Да, Невскому определённо нужно будет выговориться.