На языке огня

Впервые Джуффин причиняет ему боль в приступе всепоглощающей ярости. Тёмная Сторона погибает в уголках их глаз. Сквозь трещины обсидианово-чёрного неба льется опустошающий свет; серые хлопья пепла, похожие на обгоревшие страницы, устилают всё вокруг. Раскосые глаза Джуффина вспыхивают, мерцая синими и белыми отблесками пламени, — это единственное, что им доступно. За яркими вспышками холодная пустота. Запах гари щекочет нос. Макс отчаянно хочет закрыть уши руками, как ребенок, спрятаться от мира, только бы не слышать, как его жизнь, сотканная из серой юности, маленьких катастроф и мерцающих камешков мостовых Ехо — величайшего подарка, сладкого сна, любовно осуществленного чуткой рукой Джуффина, – скрипит под сапогами создателя. Макс упрямо цепляется за сказку о добром волшебнике, боясь отпустить. Что от него тогда останется? В воспоминаниях — безжалостный, незнакомый взгляд Мелифаро, больные лица, молчаливый, будто мёртвый, Ехо. Макс смеется — горько и униженно. Так смеются обманутые игроки в конце партии, где сокрушенный звук в глубине горла — последнее, что у них осталось. Взгляд у Джуффина неподвижный, промёрзший до тонких ресниц, таких необыкновенно хрупких, что смешно. Когда они дрожат и крылья носа раздуваются — это странно-обыденно, это до игол под кожей страшно. Зрачки Джуффина расширяются — вокруг них чистое, откровенное в своём гневе серебро. Макс словно наблюдает гравитационный коллапс. Он видит в чужих глазах своё маленькое отражение. — Ты обречён потерять всё, — опасно-тихо предупреждает Джуффин, едва слышимо в треске огня, и вкрадчивый голос спрашивает Макса, когда они оказались так близко: чужое горячее дыхание щекочет висок. — Невозможно сбегать вечно — это глупо, мальчик. Солнечное сплетение тянет и пульсирует. Когда синее пламя лижет ступни Макса, губительно обнимает узкое хищное лицо напротив, рука Джуффина все ещё на его груди, нежная и неподвижная над очагом расходящейся боли. Огонь выжигает слёзы.

***

Во второй раз Макс даже не уверен в реальности боли. Она всегда есть на задворках его сознания, напоминание о самой первой, которую Макс предпочел бы забыть. Во снах его солнечное сплетение горит синим пламенем. — А теперь идите, ладно? Я — мёртвый, но не железный. Под сердцем — вечная скребущая боль отчаяния и потери; лиловые сумерки расплываются за окном, текучие и подвижные, как ртуть. Комната плывет, то вздуваясь, то становясь кристально ясной до тончайшей трещинки на потолке, и Макс наконец смаргивает туман. На губах горечь, хотя слёзы почти безвкусные. Он не пытается стереть их.        — Вы ещё тут? Джуффин молчит, и Макс малодушно рад его молчанию и расплывающейся водяным пятном комнате: так он может притвориться, что остался один. Джуффин стискивает его плечо на прощание, сильнее, чем следовало бы, и мягкий сухой хлопок двери заканчивает всё. Макс касается своего плеча. Ему больно?

***

Третий раз немного грустный, но большинство историй таковы.        Макс ощущает ступнями устойчивый ритм мудрого сердца — два сердца бьются в унисон. На его губах теплится торжество, слегка наигранное, но лучше немного перестараться, не так ли? Светляки мерцают в саду, преследуемые туманными щенками, как маленькие звёзды, но их свет неизбежно тусклый в светлых глазах Джуффина. Он раскуривает трубку, стоя по колено во влажной от росы траве, отсветы не ловят даже тени улыбки. — Уже скорбите о будущих обедах, отданных мне на съедение? Лицо Джуффина пустое, белый дым длинно облизывает набрякшие веки у холодных глаз и стиснутые на трубке костяшки пальцев. — Не валяй дурака, сэр Макс, — тихо просит он. Пожимая плечами, Макс смотрит на резвящихся щенков и опускается, чтобы потрепать одного за ухом. Из приоткрытого окна доносятся веселые голоса и шипение кофе на плите, будто ещё один мир, отделённый хрупкой стеной. — Ты избегаешь моих прикосновений, — выдыхает Джуффин. Фыркнув, щенок уносится прочь, оставляя клочья мокрого тумана, и Макс проводит влажной рукой вдоль волос, ничего не говоря. — Я думал, скоро ты забудешь историю с Книгой Огненных Страниц. Выходит, ошибался. — Неприятно, наверное. — Немного, — после минутной паузы соглашается Джуффин. Дым от его трубки вьётся вокруг Макса, как маленький котенок, выпрашивающий ласку. Он безжалостно отгоняет его прочь. — О чем ты никак не забудешь, а, сэр Макс? Макс знает: Джуффин видел его воспоминания; знает, что может не отвечать. В опустившейся на них тишине неистребимые инстинкты шепчут ему подчиниться, довериться, как будто ничего не изменилось. Он слишком устал, чтобы сопротивлятся им. — О боли. Он наконец поднимает взгляд и тут же жалеет об этом: ночной бриз, рассеивший дымную завесу, раздувает пламя трубки, и оно ловит за хвост эмоцию, подозрительно напоминающую вину. Макс переводит взгляд на свои ладони: очерченные венами суставы, светло-розовые ногтевые пластины, заусенцы, бледные веснушки и редкие волоски, — самые обычные, среднестатистические руки колдуна. — Сомневаюсь, что существуют кисти рук идеальнее твоих, — насмешливо замечает уязвлённый творец. — Я угрохал на них год своей жизни. — Нехорошо читать чужие мысли, — Макс привычно улыбается: будь он проклят, если позволит воспоминанию о своем холодном создателе из Книги Огненных Страниц приветливо помахать рукой. Джуффин, как бы раздумывая, склоняет голову к плечу, глядя на Макса с лёгкой насмешкой: «Ну да, подловил, дальше-то что?» Дальше? Макс остаётся на месте из чистого упрямства, пусть сердце, не такое мудрое, как второе, но его собственное, говорит ему бежать. Никогда больше не видеть Джуффина — в тенях и тумане, в редких пятнах света от трубки – отвергшего своё создание бога, который выдыхает дым с полуприкрытыми веками, прячущими пронзительный взгляд. Не видеть тонких ресниц, собирающих туман. Таких хрупких. — Должно быть, перед тем, как тебя захватила боль, прощальный жест моего иллюзорного двойника, он тоже сказал что-то вроде этого: похвала своему гению и великолепию творения, — скользящие и задумчивые, слова решают прокатиться по саду зловещим эхом, и Макс невольно вздрагивает, забывая даже про вымученную улыбку. Джуффин обезоруживающе улыбается. — Кажется, в мире, который ты считал своей родиной, эту боль называют психосоматикой. Джуффин не касается его — туман у их ног, ложь и предназначение служат непреодолимой преградой, — и все же Максу больно так, словно чужая рука ложится на незарубцевавшиеся раны. Он удивленно прислушивается к себе, точно часовщик к заржавевшему механизму. Сердце, которое после Тихого города казалось старой, потерявшей чувствительность мышцей, бьётся сильно и неровно, тахикардийно. Макс держит ладонь у груди, где сердце тяжелое, как будто кто-то сложил на нем каменную крепость, и болезненное. Дым щекочет его нос, как гарь. — Макс? — Я умираю от разбитого сердца, — он криво улыбается замершему Джуффину, с намеком на иронию, но тот все понимает — язвительное замечание умирает на его губах, как одинокий лепесток на солнце. — Тебе придется снова подарить мне своё. Он слышит запах поздних цветов, их горькое тление — вонь гноящихся чувств, злости, оставляющей язвы, которые жгут так сильно, что Максу кажется, внутри него ворочается меч, обладающий собственной волей. Он знает: будь меч всё ещё в нём, ему пришлось бы заколоть Джуффина. — Хватит с тебя сердец, Макс. — Ну да, я же снова потеряю, — легкомысленно кивает Макс. — Не ценю я твое сердце. Взгляд Джуффина нечитаем. Возможно потому, что Макс не хочет знать. Триша любопытно выглядывает в открытое окно, осторожно всматриваясь в тёмные фигуры, её глаза кратко вспыхивают люминесцентным блеском. С её появлением сад отмирает. Вернувшееся журчание сверчков берёт новую высоту, впитывая шелест молодой травы и влажное дыхание ночи. Голос Нумминориха и смех Франка звенящей капелью задерживаются в воздухе, вливаясь в общую симфонию жизни. Губы Макса согреваются слабой улыбкой. Триша зовет их пить кофе. — Дождь, собранный с цветов зимней сливы, и гель из последождевых облаков — чтобы вы не ссорились, — строго говорит Триша. И, спохватившись, добавляет неуверенно: — Или вы мирились? — В такой вечер грех ссориться, — кивает Макс и улыбается — чуток лукаво и немного грустно, как будто ещё не решил, что чувствует. — Как и не попробовать чудесный кофе. Джуффин усмехается, убирая трубку. — Иногда ты очень мудр. Макс в последний раз смотрит на него, прежде чем отвернуться. — Только иногда.